«Вы и убили-с…» Философия криминального сюжета в русской классической литературе - Гаянэ Степанян

в собственной жизни каждого, так и в жизни социальной. И зло, и добро, в интерпретации Достоевского, – в равной мере дети свободы. Но зло – это свобода отказа от отца, а добро – это выбор принять его и ему наследовать.

Советуем почитать

Бердяев Н. А. Миросозерцание Достоевского. Любое издание.

Касаткина Т. А. Воскрешение Лазаря: опыт экзегического прочтения романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» // Достоевский: дополнения к комментарию / Под ред. Т. А. Касаткиной; Институт мировой литературы им. А. М. Горького. – М.: Наука, 2005.

Касаткина Т. А. О творящей природе слова: Онтологичность слова в творчестве Ф. М. Достоевского как основа реализма в высшем смысле. М.: ИМЛИ РАН, 2004.

Касаткина Т. А. Характерология Достоевского: Типология эмоционально-ценностных ориентаций. М.: Наследие, 1996.

Кони А. Ф. Фёдор Михайлович Достоевский. Любое издание.

Носов С. А. Колокольчики Достоевского: Записки сумасшедшего литературоведа. М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2025.

Степанян К. А. Путеводитель по роману Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание»: учебное пособие. М.: Изд-во Московского университета, 2014.

Тихомиров Б. Н. «Лазарь! гряди вон»: Роман Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» в современном прочтении: книга-комментарий. СПб.: Серебряный век, 2005.

Глава 6. История первого правозащитника

…считаю всякий суд не только бесполезным, но и безнравственным.

Л. Н. Толстой, «Воскресение»

Толстой и криминальный сюжет

Лев Николаевич Толстой мог стать юристом: в бытность студентом Казанского университета он перевелся с восточного факультета на юридический, где учился у известного профессора Д. И. Мейера[197]. Но в 1847 году, не закончив курса, писатель университет бросил, а свой интерес к праву и юриспруденции воплотил в дальнейшем в собственной системе взглядов.

В «Письме студенту о праве»[198] Толстой писал: «Я ведь сам был юристом и помню, как на втором курсе меня заинтересовала теория права, и я не для экзамена только начал изучать ее, думая, что я найду в ней объяснение того, что мне казалось странным и неясным в устройстве жизни людей. Но помню, что чем более я вникал тогда в смысл теории права, тем всё более и более убеждался, что или есть что-то неладное в этой науке, или я не в силах понять ее; проще говоря, я понемногу убеждался, что кто-то из нас двух должен быть очень глуп: или Неволин, автор энциклопедии права[199], которую я изучал, или я, лишенный способности понять всю мудрость этой науки»[200].

Писатель не принимал юриспруденцию потому, что интерпретировал ее как право одних людей угнетать других: «…правом в действительности называется для людей, имеющих власть, разрешение, даваемое ими самим себе, заставлять людей, над которыми они имеют власть, делать то, что им – властвующим, выгодно, для подвластных же правом называется разрешение делать всё то, что им не запрещено» (XXXVIII, 55). Юриспруденцию Толстой объявляет опасной и зловредной, потому что «большие миллионы простых людей, доверяя тому, что им внушают “ученые”», безропотно подчиняются той неестественной подавленной жизни, которая слагается для них вследствие этого проповедуемого и признаваемого “учеными” людьми обмана» (XXXVIII, 56).

Моральные и правовые идеи оказались у Толстого предельно связаны друг с другом. Они восходят к толстовскому озарению о том, что те ничтожные дела, которыми люди (включая его самого) наполняют свою жизнь, не выдерживают испытания судом вечности, и «отсюда негативное неприятие тех форм жизни и культуры, государственно-правовой организации, которые увековечивают это маленькое, относительное, преходящее и не стремятся к абсолютному. Эта сила морального прозрения в неправду мира у него не меньше его эстетического дара восхищаться красотой мира»[201].

Юридическое право Толстой предлагает заменить любовью в высшем, христианском ее значении. Эта мысль детально раскрывается в его произведении «Путь жизни»[202]. Базируясь на своем понимании любви как главного источника смысла жизни, Толстой анализирует социально-правовые вопросы в главах «Неравенство», «Насилие», «Наказание», «Суеверие государства». И вот что он говорит о насилии: «Одна из главных причин бедствий людей – это ложное представление о том, что одни люди могут насилием улучшать, устраивать жизнь других людей» (XLV, 202). Наказание он считает формой мести, а не способом исправить человека: «Люди говорят, что можно воздавать злом за зло для того, чтобы исправлять людей. Это неправда. Люди обманывают себя. Люди платят злом за зло не для того, чтобы исправлять людей, а для того, чтобы мстить. Исправлять зло нельзя тем, чтобы делать зло» (XLV, 225). Кульминации толстовский правовой нигилизм достигает в главе «О суеверии государства»: «Законы не исправляют и улучшают, а ухудшают и портят людей» (XLV, 268).

Толстой приходит к антитезе закона – нравственности, закона – совести: «Все люди одинаково разумные существа, и управлять ими может только то, что выше их. Выше же их только одно: тот дух, который живет во всех их, то, что мы называем совестью. И потому людям нужно повиноваться только своей совести, а не людям, которые назовут себя царями, палатами, конгрессами, сенатами, судами» (XLV, 271).

Но называть Льва Николаевича только утопистом и романтиком несправедливо: он был активным практиком в своем стремлении «исправить то, что есть в человеке, дать ему понять и почувствовать нравственный закон, его реальность и силу»[203]. В этом смысле Толстой не утопист, увлеченный фантастическими теориями, а «нравственный реалист, порой излишне категоричный и моралистичный, но не перестающий быть от этого правдивым»[204].

Открыв, что «вечный закон добра» универсален, Толстой требовал следовать ему во всех сферах бытия частного и общественного. «В этом смысле работа Л. Н. Толстого по обнаружению этого начала может считаться работой по нравственному оздоровлению человека и общества, без которого все усилия в области улучшения правосознания и повышения правовой культуры ни к чему существенному не приведут»[205].

Практическая реализация нравственной философии толкнула Толстого на многие хлопоты по делам невинно осужденных или тех, кто совершил преступления в силу обстоятельств, а не злого умысла. По сути, писатель стал первым русским правозащитником[206]. Правозащитный опыт Толстого отразился в описании хождений Нехлюдова по судам и тюрьмам. Например, в 1866 году Толстой активно участвовал в деле Шабунина[207]: написал письмо императору Александру II с просьбой о помиловании Шабунина, а в дневниках за 1866 год выражал гнев и отчаяние из-за его казни. В 1895 году он глубоко интересовался делом молокан и в своей статье «Стыдно» (1895) осудил преследование сектантов; о вопросах помощи им писал также в письмах В. Г. Черткову и министру юстиции Н. В. Муравьёву.

После убийства Александра II Толстой заступался за цареубийц и через К. П. Победоносцева направил письмо Александру III с просьбой не казнить их. Победоносцев письмо императору не передал и рекомендовал ему не поддаваться на подобного рода просьбы.

Хлопотал Толстой и по вопросам земельных споров и помощи крестьянам,