«Вы и убили-с…» Философия криминального сюжета в русской классической литературе - Гаянэ Степанян

романе. Так, статье «О присоединении Боснии и Герцеговины к Австрии» он предпослал два эпиграфа, основная мысль которых в том, что государство – итог заблуждения предыдущих поколений, от которого нужно избавляться. Вот первый – из анархиста Бакунина: «Со времени зарождения исторического общества до наших дней всегда и везде существовало притеснение народов государством. Следует ли отсюда заключить, что это притеснение неразрывно связано с человеческим обществом? Конечно, нет. Подобно тому, как государство было исторически необходимым злом в прошлом, так же необходимо будет рано или поздно его полное уничтожение». Второй эпиграф – из трудов политического философа У. Годвина: «Часто мы называем законы мудростью наших отцов, но это только заблуждение. Законы столь же часто являлись следствием страстей наших предков, их робости, зависти, узкого себялюбия, их властолюбия. Обязанность наша не в том, чтобы рабски следовать им, а в том, чтобы обсуждать их, раскрывая их ошибки» (XXXVII, 222). Этот эпиграф примечателен еще и темой наследия и его греховности – одной из ведущих тем в «Воскресении».

О губительной системе власти Толстой писал и в трактате «Единое на потребу. О природе власти» (1905): «Везде, где существует такое учреждение, посредством которого меньшинство может заставлять большинство делать всё то, что это меньшинство назовет законом или правительственными распоряжениями, везде каждый человек большинства всегда в опасности того, что на него и его семью могут обрушиться самые ужасные бедствия – и не стихийные бедствия, независимые от воли людской, а бедствия, происходящие от людей, тех нескольких людей, которым он добровольно отдался в рабство» (XXXVI, 171).

Система власти построена, по Толстому, на безнравственной логике, которая подчиняет людей, принадлежащих этой системе[222]. В «Воскресении» перед нами проходит череда персонажей из судейской и исполнительной систем: все они, вступив в систему, становились преступниками, множащими преступления.

Толстой предвосхитил основные выводы социальной психологии, науки XX века, о значении ситуативных факторов для поведения человека[223], а именно: 1. Оправдать гнусный поступок в отношении другого человека неким долгом; 2. Заменить личную ответственность коллективной. Нехлюдов приходит к мысли, которую позже сформулировала наука: «Если бы была задана психологическая задача: как сделать так, чтобы люди нашего времени, христиане, гуманные, просто добрые люди, совершали самые ужасные злодейства, не чувствуя себя виноватыми, то возможно только одно решение: надо, чтобы было то самое, что есть, надо, чтобы эти люди были губернаторами, смотрителями, офицерами, полицейскими, т. е. чтобы, во-первых, были уверены, что есть такое дело, называемое государственной службой, при котором можно обращаться с людьми, как с вещами, без человеческого, братского отношения к ним, а во-вторых, чтобы люди этой самой государственной службой были связаны так, чтобы ответственность за последствия их поступков с людьми не падала ни на кого отдельно» (XXXII, 351–352).

В «Воскресении» судьи изображены не меньшими преступниками, чем подсудимые: Катюша – блудница, но и председатель суда ведет «очень распущенную жизнь», впрочем, как и его жена, однако председатель – уважаемый человек, имеющий право судить других людей, его жена – уважаемая дама, а Катюша – презираема и судима.

Судящие не вспоминают о справедливости и торопятся поскорее покончить с судебным заседанием, а подсудимые на справедливость и не надеются и ищут адвоката половчее. О том, что при существующем социальном устройстве преступны все – и судящие, и подсудимые, – свидетельствует и внутреннее состояние Нехлюдова, узнавшего в подсудимой соблазненную им когда-то девушку: «…Нехлюдов почувствовал страх, как будто не он шел судить, но его вели в суд» (XXXII, 66).

Толстой предваряет описание суда над Катюшей изображением судебных процессов, которые не имеют отношения к сюжету, но раскрывают безнадежное и безнравственное положение любого судебного дела. Считается, что в изображении сцены суда в «Воскресении» много общего с романом Э. Бульвер-Литтона «Поль Клиффорд»[224] (см. с. 141). Но есть в романе Толстого принципиальное отличие. Нехлюдов не только отрицает праведность человеческого закона, который на самом деле неправедный и сводится к тому, что более виновные судят менее виновных. Как и Достоевский в «Преступлении и наказании», Толстой не останавливается на отрицании существующего, вместе со своим героем следует дальше и приходит к высшей правде бытия.

Вопрос о криминальном преступлении отдельного человека Толстой решает за пределами частной жизни и вне юридического поля. Преступление имеет своей природой зло, определение которого в итоговой толстовской книге 1910 года «Путь жизни» формулировалось так, что на самом деле зла нет: «Усилия самоотречения, смирения и правдивости, уничтожая в человеке препятствия к соединению любовью его души с другими существами и Богом, дают ему всегда доступное ему благо, и потому то, что представляется человеку злом, есть только указание того, что человек ложно понимает свою жизнь и не делает того, что дает ему свойственное ему благо. Зла нет» (XLV, 16).

Эта толстовская весть, что зла в действительности нет, для читателя вовсе не благая. Зла нет в объективной реальности, но оно существует в людских заблуждениях. Оно начинается с суеверий, то есть «ложных учений, оправдывающих грехи и соблазны» (XLV, 14), оно начинается с мысли. О ложной мысли как об истоке зла думает Нехлюдов, размышляя о Mariette и об их взаимном половом влечении: «Поступка дурного не было, но было то, что много хуже дурного поступка: были те мысли, от которых происходят все дурные поступки. Поступок дурной можно не повторить и раскаяться в нем, дурные же мысли родят все дурные поступки. Дурной поступок только накатывает дорогу к дурным поступкам; дурные же мысли неудержимо влекут по этой дороге» (XXXII, 290). То есть, по Толстому, источник зла исходит не из бытия человека, а исключительно из его сознания.

В отдельной частной жизни зло, порожденное заблуждениями, ведет к преступлению частному, в криминальном или нравственном понимании, а множество частных жизней, пересекаясь друг с другом, порождают зло социальное.

Вопрос о преступлении Толстой тесно связывает с вопросом о собственности – тут в единый преступный узел увязаны и события криминальные, и владение землей, и плотское вожделение, и ложные представления о смысле супружества и труда. Собственность, по Толстому, – это суеверие: собственность воображаема, в действительности ее не существует, но она калечит жизни: «Люди считали, что священно и важно не это весеннее утро, не эта красота мира Божия, данная для блага всех существ, – красота, располагающая к миру, согласию и любви, а священно и важно то, что́ они сами выдумали, чтобы властвовать друг над другом» (XXXII, 3).

Вопрос о владении землей Толстой полагал вопросом нравственным, а вовсе не политическим или экономическим[225]. Об этом свидетельствует такое его письмо П. Полилову (под этой фамилией скрывалась Татьяна Львовна Толстая, дочь писателя):