«Вы и убили-с…» Философия криминального сюжета в русской классической литературе - Гаянэ Степанян

(кучер). И судят Маслову вместе с двумя другими преступниками, один из которых раскаялся (Симон Петрович Картинкин), а другая насмехалась (Евфимья Ивановна Бочкова) – вновь параллели с Христом на Голгофе.

Вынесенный Катюше приговор очевидно несправедлив, она осуждена безвинно, председатель суда в этом также убежден – но самоустранился, как во время судилища над Христом самоустранился Пилат. После приговора Маслову повели в камеру – амбивалентный символ смерти и воскрешения. Случилось это в 6-м часу (и Христа распяли в это же время).

Многочисленные параллели с Христом подводят нас к тому, что Маслова, по мысли Толстого, – дочь Божия. «Думается, что по окончательной мысли автора Маслова как образ женщины вообще “не умирала”, чтобы “воскресать”; Толстой показывает лишь искажение ее внешнего положения; совесть, которая для Толстого являлась “лакмусовой бумажкой” нравственности, у Масловой оставалась незамутненной, неповрежденной. Образ Масловой раскрывается как образ “умершего” сына Бога, но “воскресающего” тогда, когда люди осознают свою вину перед нравственными законами»[231].

Параллели с Христом усиливаются, когда Катюша на суде представляется вымышленным именем – Любовь. Это имя отражает христианское отношение ко всему, что с ней случилось: «Маслову в ее безвыходном положении унижают, насилуют, в принципе, убивают ее ребенка, бьют ее; судят, сажают в тюрьму… А она все равно никому не противится. Она всех милует. Прослеживается аналогия с Христом, который возвестил о любви Бога, которая несла милость людям и была превыше закона человеческого»[232].

Эта аналогия подтверждается развитием отношений с Нехлюдовым после суда. Нехлюдов уже на первом свидании в тюрьме (в воскресенье) просит у Масловой прощения и предлагает жениться на ней[233], но одного желания мало – требуется деяние, чтобы искупить вину. На втором свидании Маслова указывает Нехлюдову на безвинно осужденных Меньшовых и просит его помочь им, что, по сути, реминисценция библейского: «…истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших (выделено мной. – Г. С.), то сделали Мне» (Мф. 25:40), а сама от брака с ним отказывается: «Ты мной хочешь спастись …. Ты мной в этой жизни услаждался, мной же хочешь и на том свете спастись!» (XXXII, 166) Нехлюдов помогает Меньшовым и другим осужденным, и на третьем свидании Маслова ему наконец поверила, и в ней начала пробуждаться та самая Катюша, которую Нехлюдов не находил в ней прежде: «“Да, да, она совсем другой человек”, – думал Нехлюдов, испытывая после прежних сомнений совершенно новое, никогда не испытанное им чувство уверенности в непобедимости любви» (XXXII, 196).

По мере развития сюжета, по мере того, как в Нехлюдове крепнет отцовский образ, он, Нехлюдов, начинает видеть присутствие Бога и в Катюше Масловой, – как и он, она готова пожертвовать собой: «Катюша не хочет моей жертвы, а хочет своей. Она победила, и я победил» (XXXII, 326).

Государство и церковь как лжеотцы. Лжеотцы в романе – это судьи и чиновники: для них судебное разбирательство не поиск истины, не восстановление справедливости, а бюрократическая процедура, с которой хочется поскорее покончить[234]. Государственная система, создававшаяся ради того, чтобы направить человека и облегчить ему жизнь, на деле добивается прямо противоположного: «Вместо пресечения было только распространение преступлений. Вместо устрашения было поощрение преступников …. Вместо исправления было систематическое заражение всеми пороками» (XXXII, 413). Система создает условия, при которых люди не только глубоко страдают, но и гибнут. И это лишний раз свидетельствует о ее лжеотцовской сущности.

Вот Нехлюдов посещает старого генерала, обязанность которого «состояла в том, чтобы содержать в казематах, в одиночных заключениях политических преступников и преступниц и содержать этих людей так, что половина их в продолжение десяти лет гибла, частью сойдя с ума, частью умирая от чахотки и частью убивая себя: кто голодом, кто стеклом разрезая жилы, кто вешая себя, кто сжигаясь» (XXXII, 265). Если у Достоевского зло происходит от того, что «человека идея съела»[235], то в «Воскресении» человека «съела» система: «Старый генерал знал всё это, всё это происходило на его глазах, но все такие случаи не трогали его совести, так же как не трогали его совести несчастья, случавшиеся от грозы, наводнений и т. п. Случаи эти происходили вследствие исполнения предписаний свыше, именем государя императора. Предписания же эти должны неизбежно были быть исполнены, и потому было совершенно бесполезно думать о последствиях таких предписаний. Старый генерал и не позволял себе думать о таких делах, считая своим патриотическим, солдатским долгом не думать для того, чтобы не ослабеть в исполнении этих, по его мнению, очень важных своих обязанностей» (XXXII, 265–266).

Общаясь с генералом, Нехлюдов лишний раз убеждается в том, что именно государственная система поощряет преступления и убийства: «Нехлюдов слушал его хриплый старческий голос, смотрел на … этот белый крест, которым гордился этот человек, особенно потому, что получил его за исключительно жестокое и многодушное убийство, и понимал, что возражать, объяснять ему значение его слов – бесполезно» (XXXII, 269). Здесь же Толстой объясняет, почему такое положение дел будет оставаться и дальше и почему генерал, как и многие подобные ему, никогда не выберет пути к воскресению. Прощаясь с Нехлюдовым, генерал говорит «тоном, не допускавшим возможности сомнения»: «…Невинных не бывает. А люди это всё самые безнравственные. Мы-то их знаем. … И он точно не сомневался в этом не потому, что это было так, а потому, что если бы это было не так, ему бы надо было признать себя не почтенным героем, достойно доживающим хорошую жизнь, а негодяем, продавшим и на старости лет продолжающим продавать свою совесть» (XXXII, 270).

Не только государство, но и церковь, по Толстому, выродилась в лжеотцовскую систему. В «Воскресении» православный священник относится к священнодействию формально, ровно так, как и судьи – к судебному процессу: страдания арестантов, забывая о милосердии, он игнорирует («это не его дело») и легко благословляет людей на этап, хотя знает, что не все его переживут.

Кроме православного священника, в «Воскресении» показан и его оппонент, старик-раскольник, на словах проповедующий заповеди Божьи, а на деле отступающий от них: ни любовь, ни прощение ему не ведомы, он только и делает, что обличает, – и потому не находит поддержки ни у простого люда, ни у Нехлюдова. Раскольник – такой же лжеучитель и лжеотец, как и православный священник.

А об англичанине-миссионере, который говорит с заключенными по-английски и не в силах процитировать Евангелие, и говорить не приходится.

О том, что церковь, по Толстому, не выполняет пасторскую роль, не заботится о претворении Отеческой воли, свидетельствует и отношение к религии и вере в среде чиновников, решающих вопросы жизни и смерти заключенных. Так, например, по делу о сектантах Нехлюдов встречается с чиновником Топоровым,