«Вы и убили-с…» Философия криминального сюжета в русской классической литературе - Гаянэ Степанян

нет средств спасти их”, – подумал он» (XXXII, 441). Отец Небесный не может желать гибели своим детям – в этом Его отличие от любых Его подобий, проявляемых на земле, от лжеотцов. И, дочитав 18-ю главу, герой понимает, что человеческая система правосудия не имеет ничего общего с исправлением нравов: «“Да не может быть, чтобы это было так просто”, – говорил себе Нехлюдов, а между тем несомненно видел, что … это было несомненное и не только теоретическое, но и самое практическое разрешение вопроса. … “Вы несколько столетий казните людей, которых признаёте преступниками. Что же, перевелись они? Не перевелись, а количество их только увеличилось…”» (XXXII, 442). Герой, как и его создатель, приходят к тому, что Евангелие – это завет Отца, имеющий для счастливого обустройства жизни практическое значение.

Перечитав же Нагорную проповедь, Нехлюдов «в первый раз увидал в [ней] не отвлеченные, прекрасные мысли и большею частью предъявляющие преувеличенные и неисполнимые требования, а простые, ясные и практически исполнимые заповеди, которые устанавливали новое устройство человеческого общества, при котором достигалось высшее благо – Царство Божие на земле» (XXXII, 443).

Но Нагорная проповедь, открытая Нехлюдовым после многих лет нравственного безумия, не единственный путь к Отцу. Есть еще и прямой путь от Бога к человеческому сердцу. В XXXV главе II части Толстой описывает, как процессия ссыльных движется мимо сидящих в конной коляске городового, его жены и детей. Родители ничего не объяснили детям о значении чудовищной процессии, и каждый из детей сделал свой собственный вывод. Девочка, глядя на выражения лиц родителей, решила, что «это были дурные люди и что потому с ними именно так и надо было поступать, как поступлено с ними». А вот «мальчик с длинной, худой шеей решил вопрос иначе. Он знал еще твердо и несомненно, узнав это прямо от Бога, что люди эти были точно такие же, как и он сам, как и все люди, и что поэтому над этими людьми было кем-то сделано что-то дурное – такое, чего не до́лжно делать; и ему было жалко их, и он испытывал ужас и перед теми людьми, которые были закованы и обриты, и перед теми, которые их заковали и обрили» (XXXII, 332).

Окончательное разрешение вопроса в споре о полюсах между социальным, внеличностным, злом и личной ответственностью, между бытием и сознанием у Толстого явлено в возвращении к Богу как Отцу, в возрождении отцовского образа и в отношениях людей друг к другу как к братьям, в равной мере наследующим Ему.

Советуем почитать

Андреева В. Г. Проблема власти в романе Л. Н. Толстого «Воскресение» // Новый филологический вестник. 2020. № 4 (55). С. 96–112.

Гусев Н. Н. Лев Николаевич Толстой: Материалы к биографии с 1881 по 1885 год / АН СССР; ИМЛИ им. А. М. Горького. – М.: Наука, 1970.

Кони А. Ф. Лев Николаевич Толстой // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников: В 2 т. М.: Художественная литература, 1978. Т. 2. С. 173–196.

Пастернак Л. О.Как создавалось «Воскресение» // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников: В 2 т. Т. 2. С. 165–172.

Сухотина Т. А. Воспоминания. М.: Художественная литература, 1976.

Толстой И. Л. Мои воспоминания. М.: Художественная литература, 1969.

Заключение

Он убедительно пророчит мне страну,

Где я наследую несрочную весну,

Где разрушения следов я не примечу,

Где в сладостной сени невянущих дубров,

У нескудеющих ручьёв,

Я тень священную мне встречу.

Е. А. Баратынский, «Запустение»

Наше расследование криминальных сюжетов в русской классической литературе подошло к концу. Мы выяснили, что побудительным мотивом каждого преступления, с философской точки зрения, становится отсутствие – или утрата – Отца, то есть той воли, которая связывает героя произведения с сокровенными и глубинными смыслами тех озарений, которые передаются от поколения поколению в качестве наследия как нравственный закон.

Расследование мы начали с трагической гибели Андрея Гавриловича Дубровского, человека с прочной нравственной основой, которому ни родной сын, ни сын духовный не были готовы наследовать. В «Маленьких трагедиях» мы встретились с отцовско-сыновьими перевертышами, случившимися оттого, что человеческие отношения, которые должны быть основаны на чувствах истинных, и прежде всего на понятиях нравственных, здесь подменяются либо меркантильными, либо кощунственными, либо ложными смыслами. А в «Пиковой даме» мы обнаружили, что сын, не выполняющий обязательств перед Отцом, просто выпадает из времени – и прошлого, и будущего.

В «Мертвых душах» и «Ревизоре» пустующее отцовское место заполняют миражи и химеры. Эта пустота становится источником миражных интриг: герои принимают за отца лжеотца, устремляются за ним – и ожидаемо остаются у разбитого зеркала, в осколках которого отражены их собственные лица. Но Гоголь не был бы Гоголем, если бы лишь констатировал победу зла. Финал и «Ревизора», и «Мертвых душ» (особенно «Мертвых душ») меняет статус героя: лжесын вдруг превращается в блудного сына и обретает надежду на встречу с отцом в будущем.

В пьесах Островского утрата отцовского образа в старшем поколении порождает еще более разрушительный цинизм в поколении младшем («Свои люди – сочтемся») и ведет либо к вырождению, либо к гибели («Гроза»).

Исследуя темные провалы гибельной страсти, Лесков в «Леди Макбет Мценского уезда» показывает, как, утеряв связь с Отцом, легко превратиться в выродка, в недочеловека, по сути, в животное, или даже в камень.

Герой Достоевского из «Преступления и наказания» тщится утвердить на земле свой закон, основанный на ложных представлениях о высшей справедливости, о добре и зле, и этим отказывается от своего богосынства. Путь его возвращения к Отцу пролегает через страдание – только оно одно и может искупить грех.

А роман Толстого «Воскресение» вбирает в себя едва ли не всё, что было сказано предшественниками, и погружает нас в еще бо́льшие глубины.

В «Воскресении» мы узнаем и порочную судебную систему, описанную еще в «Дубровском», и грех неправого наследования, когда наследующий хочет пользоваться лишь правами, но не желает выполнять своих обязательств («Пиковая дама»).

Как и автор «Мертвых душ», автор «Воскресения» обращается к современникам с назидательным высказыванием; и тут и там центральный мотив – странствие (но если в «Мертвых душах» Гоголь дает лишь надежду на возвращение блудного сына к Отцу, то в «Воскресении» это возвращение явлено в полной мере).

В «Воскресении», как и в «Преступлении и наказании», неправая идея, замещающая собой пустующее отцовское место, – главный источник зла. Но у Достоевского ее вынашивает подпольный одиночка Раскольников, а у Толстого она – краеугольный камень и государственной системы, и тех, кто выступил против этой системы, кто убивал не в пример больше Раскольникова, не испытывая при этом никакого раскаяния.

Оба романа наполнены ужасом и запахом смерти, оба описывают путь ее преодоления. Этот путь и у Достоевского, и у Толстого лежит через принятие христианских заветов любви и прощения, через