«Вы и убили-с…» Философия криминального сюжета в русской классической литературе - Гаянэ Степанян

от которого зависит их судьба. Топоров, пишет Толстой, «относился к поддерживаемой им религии так, как относится куровод к падали, которою он кормит своих кур: падаль очень неприятна, но куры любят и едят ее, и потому их надо кормить падалью» (XXXII, 297).

О лжеотцовском содержании той организации, которую представляет Топоров, свидетельствует и обмен репликами между ним и Нехлюдовым. На реплику Нехлюдова: «Но каким же образом во имя религии нарушаются самые первые требования добра – разлучаются семьи…» – Топоров отвечает: «С точки зрения частного человека, это может представляться так, … но с государственной точки зрения представляется несколько иное» (XXXII, 299).

Когда Нехлюдов взялся за то, чтобы исправить случившуюся с Катюшей несправедливость, он с ужасом осознал, что государственная система, которая должна выполнять по отношению к человеку роль отца, – на самом деле бездушная бюрократическая машина, не ведающая ни логики, ни сострадания, ни совести, ведь безвинно осуждена не только Катюша, но и бесчисленное множество людей. Система не ведает милосердия, она способна лишь наказывать и растлевать ради буквы закона, совершенно не задумываясь о последствиях всего этого в будущем: «Люди, пожившие в тюрьме, всем существом своим узнавали, что, судя по тому, что происходит над ними, все те нравственные законы уважения и сострадания к человеку, которые проповедываются и церковными и нравственными учителями, в действительности отменены, и что поэтому и им не следует держаться их» (XXXII, 412).

Система не только вытесняет образ Отца Небесного, но и делает бессильной отцовскую любовь на земле. Так, «крестьянские отцы» не могут защитить своих детей. Приехав в Кузминское, Нехлюдов выясняет, что мужа крестьянки Анисьи отправили в острог за две срезанные в лесу березки: «Теперь шестой месяц сидит, а баба побирается, трое ребят да старуха убогая» (XXXII, 213). Один из детей Анисьи «странно улыбался всем своим старческим личиком и всё шевелил напряженно искривленными большими пальцами. Нехлюдов знал, что это была улыбка страдания» (XXXII, 217). Или уже на этапе – Нехлюдов видит, как «шла беременная женщина, насилу волочившая ноги» (XXXII, 330).

Система безжалостна не только к тем, кого осудила, но и к тем, кто ей служит. Она вытесняет личную совесть, вытесняет Бога и подменяет его собой. Нехлюдов приходит к мысли, что «люди … признают законом то, что не есть закон, и не признают законом то, что есть вечный, неизменный, неотложный закон, самим Богом написанный в сердцах людей» (XXXII, 351).

То, что утрата отцовского образа – это основная причина несчастий и зла, воплощающегося в криминальных деяниях, свидетельствует и образ сенатора Владимира Васильевича Вольфа. Как сенатор, то есть как часть всей управляющей системы, он охарактеризован Толстым так: «Он считал себя не только un homme très comme il faut[236], но еще и человеком рыцарской честности. Под честностью же он разумел то, чтобы не брать с частных лиц потихоньку взяток. Выпрашивать же себе всякого рода прогоны, подъемные, аренды от казны, рабски исполняя за то всё, что ни требовало от него правительство, он не считал бесчестным. Погубить же, разорить, быть причиной ссылки и заточения сотен невинных людей вследствие их привязанности к своему народу и религии отцов, как он сделал это в то время как был губернатором в одной из губерний Царства Польского, он не только не считал бесчестным, но считал подвигом благородства, мужества, патриотизма…» (XXXII, 257).

И далее, в том же абзаце, наравне с тем, как справлялся Вольф с «государственным отцовством», описано и каким был Вольф в жизни своей семьи: он «не считал … бесчестным то, что … обобрал влюбленную в себя жену и свояченицу. Напротив, считал это разумным устройством своей семейной жизни» (XXXII, 257).

Полный крах как отец он потерпел в отношении собственного сына, который в двадцать лет за пьянство и разврат «был изгнан из дома за то, что … нигде не кончил курса и, вращаясь в дурном обществе и делая долги, компрометировал отца. Отец один раз заплатил за сына двести тридцать рублей долга, заплатил и другой раз шестьсот рублей, но объявил сыну, что это последний раз, что если он не исправится, то он выгонит его из дома и прекратит с ним сношения. Сын не только не исправился, но сделал еще тысячу рублей долга и позволил себе сказать отцу, что ему и так дома жить мучение. И тогда Владимир Васильевич объявил сыну, что он может отправляться куда хочет, что он не сын ему. С тех пор Владимир Васильевич делал вид, что у него нет сына, и домашние никто не смели говорить ему о сыне, и Владимир Васильевич был вполне уверен, что он наилучшим образом устроил свою семейную жизнь» (XXXII, 257–258).

Рассуждения Толстого о собственности, о власти греховного наследия, о безнравственной сущности сложившейся системы приводят писателя и его героя к печальному – и страшному для всего общества – итогу: «“Народ вымирает, привык к своему вымиранию, среди него образовались приемы жизни, свойственные вымиранию, – умирание детей, сверхсильная работа женщин, недостаток пищи для всех, особенно для стариков. И так понемногу приходил народ в это положение, что он сам не видит всего ужаса его и не жалуется на него. А потому и мы считаем, что положение это естественно и таким и должно быть”. Теперь ему (Нехлюдову. – Г. С.) было ясно, как день, что главная причина народной нужды, сознаваемая и всегда выставляемая самим народом, состояла в том, что у народа была отнята землевладельцами та земля, с которой одной он мог кормиться» (XXXII, 217–218).

Возвращение к Отцу

И частное зло, и зло социальное происходит в художественном мире Толстого по двум причинам: дети наследуют грех земных своих родителей и отступаются от Отца Небесного. Неслучайно роман открывается четырьмя эпиграфами из Евангелия[237], а в последней главе приводятся две евангельские притчи. Это – указатель на то, что «всем людям дан шанс духовного просветления и воскресения»[238], хотя в романе этим шансом смог воспользоваться один лишь Дмитрий Нехлюдов.

Встреча с тремя проповедниками Слова Божьего, которые оказались от Бога еще дальше, чем те, кому они его проповедовали, подтолкнула толстовского героя взяться за изучение Евангелия самостоятельно. Читая главу 18-ю из Евангелия от Матфея[239], где описаны отношения между Богом и людьми как между Отцом и детьми, Нехлюдов начинает соотносить их и со своей собственной жизнью: «Так нет воли Отца вашего Небесного, чтобы погиб один из малых сих. “Да, не было воли Отца, чтобы они погибли, а вот они гибнут сотнями, тысячами. И