Поэт ненаступившей эры. Избранное - Николай Иванович Глазков

Но это всё не это,

А мне иное надо.

Когда придёт победа,

Приду к Поэтограду.

Сразится Азия со всеми

Под предводительством Москвы,

И в день весенний и осенний

Войска пройдут через мосты.

Произойдёт такая битва

Когда решится ИЛИ – ИЛИ.

Потом война была убита,

И труп её валялся в мире.

Потом народы в вечер летний,

Перемирившись меж собой,

Споют:

«Это был наш последний

И решительный бой».

Я вижу в новой эре

Заманчивые дали,

Берёзовые ели,

Какие не бывали.

Поэтоград.

Победоград.

Проэтоград

Хороший город.

Хочу, чтоб людям повезло.

Чтоб гиря горя мало весила.

Чтоб стукнуть лодкой о весло –

И людям стало сразу весело.

Чтоб было самое оно

Людей всемирных ради

И чтоб всехлучшее вино

Лилось в Поэтограде.

Пути межпланетных ладей,

Как женщины, будут воспетыми.

Не станет бездарных людей,

Враждующих вечно с поэтами.

Не будет совсем идиотов,

Всякую всячину путающих.

Не смыслящих ни на йоту

В прекрасных футурах и будущих.

А я иду, куда неведомо,

Не возвращаясь никогда.

Как говорится меж поэтами,

Иду неведомо куда.

И может быть, никто не ведает,

Сметая тысячи преград.

И может быть, никто не ведает,

Что все идут в Поэтоград.

Не все дойдут,

Но все идут,

Хотя

И не хотят.

1940–1941

Поэтоград I. Мозаично-фрагментарная поэма

1

У молодости на заре

Стихом владели мы искусно,

Поскольку были мы за ре –

волюционное искусство.

Я лез на дерево судьбы

По веткам мыслей и поступков.

Против меня были рабы

Буржуазных предрассудков.

От их учёбы и возни

Уйти, найти своё ученье…

Вот так небывализм возник,

Литературное теченье.

А счастья нет, есть только мысль,

Которая всему итог.

А если ты поэт – стремись

К зарифмованью сильных строк.

И вероятно, что тогда

Я сильных строк сложил немало;

Но педагогская среда

Моих стихов не понимала.

Оставить должен был ученье,

Хоть я его и так оставил.

Я исключён как исключенье

Во имя их дурацких правил!

Итак, плохи мои дела,

Когда учёбы карта бита.

Но Рита у меня была,

Рита, Рита, Рита…

Студенты хуже школьников

Готовились к зачётам,

А мы весь день в Сокольниках…

Зачёты нам за чёртом?

Зимой метель, как мельница,

А летом тишь да гладь.

Конечно, разумеется,

Впрочем, надо полагать…

Всё было просто и легко,

Когда плескалась водки масса.

От нас то время далеко,

Как от Земли до Марса.

В то время не был домовой

Прописан в книге домовой.

Сидел в трубе он дымовой

И слушал ветра вой…

Потом

День отошёл позавчерашний.

Мне мило улыбался дом,

И каменный, и трёхэтажный.

Его ломать не надо при

Реконструкции столицы,

Хоть этажей в нём только три,

Но шесть, когда в глазах двоится.

Безынститутье – как пробел,

И должен отыграться я.

Тогда Асеев, как Флобер,

Мне дал рекомендацию.

Литературный институт!

Его не посещаю разве я?..

А годы бурные идут,

Огромные, как Азия.

Я почему-то в это верю:

Настанут лучшие года –

Шумят зелёные деревья,

Течёт студёная вода.

Вода срывается с вершин

И устремляется в кувшин.

В Поэтограде так же вот

Работает винопровод!

2

Хотя играл огнями город,

Но ночь темна, снег бел и светел.

Она спросила: «Вам не холодно?»

Была зима. Шатался ветер.

Была зима. Я поднял ворот.

Но мог бы спрятаться за доски.

Она спросила: «Вам не холодно?»

А было холодно чертовски.

‹…›

4

В силу установленных привычек

Я играю сыгранную роль:

Прометей – изобретатель спичек,

А отнюдь не спичечный король.

Прометей – не генерал, а гений…

Но к фортунным и иным дарам

По дороге, признанной и древней,

Мы идём, взбираясь по горам.

Если даже есть стезя иная,

О фортунных и иных дарах

То и дело нам напоминает

Кошелёк, набитый, как дурак!

У него в руках искусства залежь,

Радость жизни, вечная весна…

А восторжествует новизна лишь,

Неосознанная новизна!

‹…›

5

С женщиной какой-нибудь такой,

Очень замечательно хорошей,

Хорошо, обняв её рукой,

Целу ночь лежать на ложе.

Звёздами заёрзается высь,

И, достигнув неба откровенья,

Ты воскликнешь: «О, остановись!» –

Но не остановится мгновенье!

6

Когда я шёл и думал: или – или,

Глухонемые шли со мною рядом,

Глухонемые шли и говорили,

А я не знал, я рад или не рад им.

Один из них читал стихи руками,

А два других руками их ругали;

Но, как глухонемой глухонемых,

Я неспособен был услышать их.

Вот так вокруг бушует жизнь иная,

А может быть, не жизнь, а болтовня,

И я, поэт Глазков, не принимаю

Людей, не принимающих меня.

Не признан я бездарными такими,