Каждый в своей темнице - Дмитрий Карякин

на этой поверхности появлялись прямоугольники. Внутри прямоугольников добавлялись аббревиатуры, которые содержали примерно столько же согласных, как и этикетка на бутылке виски, и были примерно настолько же понятны.

Закончив первые ряды прямоугольников, Пётр Евгеньевич начал соединять их стрелками, сопровождая каждую репликами на бюрократическом гэльском ("О-ДЭ-ДЭ-ТРИ отчитывается перед ЦЭ-ПЭ-ТЭ-БЭ, но передаёт информацию ещё и в БЭ-ЩА-ЩА"). Виталий только согласно подхмыкивал и не забывал придерживать угол листа, когда поднимал свой бокал. После добавления ещё двух слоёв прямоугольников и нескольких десятков стрелочек, ему стало казаться, что вся схема поднимается с листа, становится трёхмерной.

Пётр Евгеньевич сменил чёрный маркер на красный и начал помечать звёздочками те узлы, где информация искажалась чаще всего. Синим маркером он соединил штрихпунктирной линией те отделы, функции которых дублировались, а зелёным обвёл те, которые, по-хорошему, ничего не делают. После добавления цветов, Виталию стало казаться, что он даже различает во всём этом какой-то смысл, но он ускользал от попытки его осознать подобно тому, как ускользает из свербящего носа чихание, оставляя после себя пустоту невыполненных обещаний и нереализованных замыслов.

Пётр Евгеньевич снял пригнетавшие углы грузы, не забыв приложиться к бокалу, сложил заполненный лист вчетверо, преодолевая его стремление свернуться как свиток, и протянул его Виталию.

— Не потеряй. Пригодится. Но больше как дополнительный материал. А теперь смотри, как всё совсем на самом деле. Оторви ещё.

На новом листе Пётр Евгеньевич уже не рисовал прямоугольники с аббревиатурами. Он писал фамилии, иногда с инициалами, иногда только с именами, а иногда и без них. После этого он обводил фамилию в овал, соединял их сплошными, пунктирными и перечёркнутыми линиями. Он рассказывал, кто с кем дружит, кто с кем ездит на рыбалку, кто чьих детей крестил, кто с кем начинал в одном отделе, а кто кого на дух не переносит. Виталий заглядывал иногда в свою схему, которая, по сравнению с тем, что было на столе, казалась теперь простой, почти примитивной. Вместо более-менее древовидной структуры на оборотной стороне второго куска обоев разрасталась грибница, каждое плодовое тело в которой имело тем большее значение, чем больше нитей к нему вело.

Тем временем, Пётр Евгеньевич перешёл к последней, как надеялся Виталий, части рассказа. С помощью штриховки контуров он стал показывать, кто кого контролирует, кто за кем следит и как так получается, что в какой-то момент этот контроль замыкается в цикл и получается, что одновременно все контролируют всех, но никто не контролирует никого. Сквозь тепло и мягкость выпитого виски Виталию казалось логичным, что в такой растекающейся, слоистой, расщеплённой структуре (не структуре даже, а подвижной сети хаоса) образуются циклы. Более того, ему казалось, что он видит ходы, пронизывающие насквозь формальные и неформальные связи. Поэтому его совсем не удивило, что руководителя одного из отделов по контролю за контролем звали Аркадий Львович Червяч.

— И всё же, — Виталий будто вырвался из связывающего его административного мицелия, — Зачем ты мне это рассказываешь?

— А вот смотри. — Отец развернул первую схему и поставил на ней четыре разноцветных крестика. Такие же крестики он поставил и на второй схеме. — Вот тут ты был бы очень полезен.

— Я? Да я только полчаса как узнал про это всё хозяйство.

— Ну в лагере ты тоже не всю жизнь прожил, но разобрался ведь. И быстро.

— Допустим. А мой в чём интерес?

— Так новое же всё! Неужели не интересно тебе? Новая личность, документы новые нормальные, а не те бумажки, что сейчас у тебя. Это даже хорошо, что ты уже не совсем ты официально. Меньше вопросов будет.

— И как ты меня внутрь протащишь?

— Есть способы. Например, ты с поверхности вернулся. Наверху это уже всё одобрили. Фу бля, наверху у нас здесь в смысле. Ну руководство.

— Давай считать, что я тебя услышал, но мне подумать надо.

Виталий влил в себя последние капли и встал со стула.

— Ты это куда собрался?

— Домой. Куда ещё? Мы же закончили? Ты же мне всё сказал, что хотел?

— Я-то да. Но: А — ты мне не всё сказал, да почти и ничего так-то, БЭ — мать уехала в санаторий и не вернётся сегодня, можешь не бояться и ВЭ —тебе уже нормально, куда ты такой хороший поедешь? Ночуй тут.

— Ну раз так, — Виталий как-то по-тюленьи мягко скользнул к бутылкам, — Тогда продолжим. Что же тебе рассказть, что ты сам уже не знаешь?

— Да давай всё рассказывай: как жизнь до сегодня? Что ещё интересного видел в лагере кроме этих твоих п-погорельцев бездомных?

— Ты зря так. Достойные всё люди, между прочим.

— А я не спорю. Но всё же?

— Погоди. Я расскажу, но у меня ещё тут вопрос родился. Я же могу твоё предложение как принять, так и не принять, так?

— Конечно. Мы живём в свободной стране, — хохотнул Пётр Евгеньевич, — Но лучше всё-таки принять. Потому что даже в свободной стране не все живут на свободе.

— Ну не-е-е. До этого ты не дойдёшь. Так вот. Если я твоё предложение, того, отвергну.

— Не советовал бы. Правда.

— То я смогу вернуться из лагеря?

— Вернуться куда?

Виталий повертел бокал, пробуя найти определение поточнее, но сдался.

— В город.

— Вот так вот просто? Ну давай вместе подумаем. Сможет ли человек с, давай уж честно, поддельными документами, вряд ли внесёнными хоть в одну базу...

— Мне сказали, что всё внесено официально.

— Вряд ли внесёнными хоть в одну базу, — с нажимом повторил Пётр Евгеньевич, - Приехать из лагеря в город и найти себе жильё? Допустим. Будут ли за таким человеком следить? Очень вероятно. Как скоро лицо этого человека пробьют по базам и идентифицируют?

— Неделя?

— Дня три. Дальше сам понимаешь. Не то что бы ты сделал что-то противозаконное, так, на административку. Но тебя возьмут, туда потянут, сюда потянут. Ничего хорошего не будет. Сейчас тебя искать точно бросили - это я тебе гарантирую. Но если вернёшься, то так будет.

— Угу-угу. Ладно, это терпит. Так что тебя про лагерь интересует?

— Да вообще всё. Я же не был там и не буду, надеюсь. Есть, конечно, агенты у нас внутри, но тебя интересней послушать.

— Ну что ж.

И Виталий начал свой