Каждый в своей темнице - Дмитрий Карякин

от вопроса про откуда узнал адрес (сама сказала или нет, случайно прочитал где-то, ну да-да-да, следил, что теперь, неважно). Он делает шаг в прихожую и прикрывает за собой дверь. Он прислоняется к двери и будто обвисает внутри куртки. Он опять отмахивается от вопроса про почему поздно и не в кафе (много работы, засиделся). Он начинает рассказывать про кабинет 204. Он не отвечает на вопросы, а просто продолжает. Он говорит про ангар и машину в ангаре. Он говорит про то, какая эта машина обычная, про то, как обычные люди показывали ему в этой машине его обычный узел, который он проектировал на своей обычной работе. Он говорит, что машина похожа на крота. Он закрывает глаза и становится похож на крота сам.

Аггеев висит внутри своей куртки, будто приклеенный к двери. Он начинает дрожать. Из закрытых глаз медленно, будто это не солёная вода, а машинное масло, появляется первая слеза. Аггеев не шевелится. Наташа делает шаг и обнимает его. Аггеев достаёт руки из карманов и обнимает её в ответ. Он кладёт голову ей на плечо и стоит глупо как жираф.

Не прекращая плакать, Аггеев кладёт руки Наташе на бёдра и притягивает её к себе. Наташа упирается ему в грудь и отталкивает. Аггеев цепляется за коврик и полупадает, полусадится у двери. Он пытается встать, опирается на ручку, но та поворачивается и он садится снова. Когда он наконец встаёт, то, повернувшись спиной к Наташе, открывает дверь так, чтобы можно было только протиснуться, и начинает, натурально, протискиваться. Наташа кладёт ему ладонь между лопаток, замирает (он замирает тоже), потом толкает его.

Наташа захлопывает дверь, поворачивает ребристую защёлку замка, продолжает держаться за неё. Из подъезда слышен щелчок выключателя, который гасит свет, когда на лестничной клетке долго нет движения.

Глава VII

У Виталия были сложные отношения с этим лифтом. Зеркала были на всех трёх стенах, не исключая панели с кнопками, и даже двери были блестящими. Любой вошедший в лифт умножался, всасывался в коридор из бесконечного числа отражений, а Виталию и одного себя было слишком много. Когда они только переехали сюда из дома на проспекте, где нужно было самому закрывать за собой дверь в кабину и после нажатия кнопки нужного этажа пережидать конвульсии, с которыми лифт приходил в движение, зеркала были закрыты фанерой. Виталию тогда, в восьмом классе, это показалось странным, но когда все закончили ремонт и фанеру сняли, стало только хуже. Он быстро нажимал кнопку последнего этажа и смотрел только на двери, а лучше в телефон. Но сейчас он был не один, а при отце Виталий старался вести себя нормально.

В квартире Пётр Евгеньевич автоматически набрал код, отключающий сигнализацию, взглянул на часы и отпечатком пальца выключил все камеры наблюдения. Виталий знал, что такое поведение, хоть и было допустимым, но не приветствовалось. Отец махнул ему рукой, запуская в прихожую. Виталий автоматически отыскал свои тапочки, повесил куртку, вымыл руки в гостевом санузле и прошёл на кухню, потому что ну куда же ещё.

На кухне ничего не изменилось. Всё те же вечно задёрнутые шторы, которые должны были защищать от взглядов соседа с противоположной стороны квадратного замкнутого двора, но были бесполезны, потому что у соседа точно так же были вечно задёрнуты почти такие же шторы. Всё те же безупречно чистые фальшивогранитные поверхности и истинно-пластиковые белые фасады. Всё та же, стоящая на центральном острове ваза с пористыми апельсинами, гладкими бананами и уже начавшими сморщиваться яблоками.

Пётр Евгеньевич, следуя ритуалу серьёзного разговора между взрослыми, выбрал среди стоящих на низком столике бутылок, ту, название на этикетке которой состояло, кажется, только из одних согласных, захватил два широких бокала и сел на барный стул рядом с Виталием.

***

А ты, значит, думал, что ушёл и с концами, никто тебя не обнаружится. Ну так-то красиво всё сделал, базару нет. Только родная кровь она что? Верно, она всегда найдёт. Особенно с таким уровнем доступа, как у меня. Мне на третий день тебя уже сдали добрые люди. Ну да, сказал я тебе кто именно, сейчас.

Так что давно слежу, да. Не, не помогаю. Так, оберегаю немного. Ну и ты бы точно так же на моём месте делал. Я же помню, что такое в подполье быть. Ну я-то совсем в молодости, а тебя что-то поздновато стукнуло. Но вы сейчас все какие-то как дети. Не то что недоразвитые, а недоспелые что ли.

Конечно не рассказывал. Тебе что расскажи — растрепешь сразу. Но сейчас уже и можно.

Я тогда только в университет поступил. И как раз осенью начали дома сверху падать. Сначала никто ничего не понял, потом думали, что верхние специально так делают. Тогда, к тому же, верхние дома чаще на наши попадали, траектории тогда считали плохо. Вот и думали, что это верхние всё. А что сами при этом гибнут, объясняли так, что ради того, чтобы нас поубивать, они на это готовы. А потом вместе с домом террагатор упал, тогда они ещё не очень надёжные были. А в машине наши — чей-то там сват, брат, узнали в общем, а дальше через слухи всем и стало известно. Слухи тогда тоже ещё купировать не умели.

Ну пришлось официально признать, что это мы. Теорию под это дело быстро состряпали, не то чтобы очень убедительную, но пойдёт. А кого не убедили, того на кичу или обнулили по-тихому. Ну и все попривыкли вроде, чо бухтеть-то. И не к такому привыкали. Вон, под землёй жить — куда уж дальше.

Ну ладно — не все привыкли, конечно. Я, например, и ещё два парня из моей группы. Да ты не знаешь их. Случайно как-то заговорили про это и поняли, что надо что-то с этим делать, не нравится нам так жить.

Ну и стали по ночам дела делать. Да ну что мы там могли втроём и без оружия? Плакаты развешивали, искали, как машины можно сломать или по-другому обезвредить, ещё всякое по мелочи. Мы такие не одни были. Не, с другими никак не пересекались. Ночью-то ни с кем незнакомым стараешься не встречаться. Знаки видели, некоторые группы подписывали листовки, некоторые свои тэги оставляли. 'Красный мак' вот точно помню, 'Серые волки', ещё что-то такое цветное, опереточное.

Некоторые и поджигали что-то, коктейли Молотова в окна кидали. Но