Каждый в своей темнице - Дмитрий Карякин

— В смысле?

— Молодых мужчин много. Опасно. Мы ведь тоже это учитываем. У нас не дураки сидят. Дураки сидят в другом месте.

— Интересно как. А вот когда школы, например, падают? Тогда как? Тоже демография опасная? Это я уже сам видел. Кирпичей груда, а спортзал в один этаж, он почти невредимый и долетел. И, главное, разметка баскетбольная точь в точь как у меня в старой школе была. Даже оттенок коричневого такой же.

— Ну ты сам подумай — как у нас разведка школу от военного училища отличит? Шифруются же. Да и ты сам как отличишь? Может это оно и было. К тому же мы ночью всё рушим, а ночью школы пустые. Ну если в них не расположили кого на ночёвку. Такое тоже вероятно. Много всего бывает. Давай лучше я тебе вопрос задам.

— Ну?

Пётр Евгеньевич наклонился к Виталию.

— Сынок, бля, ты раньше вот этого всего не замечал что ли? У тебя вон уже лысина пробивается, а ты вопросы задаёшь как школьник. Ты, может, как Сиддхартха Гаутама во дворце жил всё это время и ничего плохого не видел вокруг?

— Не, ну как? — Виталий взял вторую запонку, — Видел, но так-то редко всё же встречаешься в городе. В лагере всё это концентрированнее как-то.

— С лагерем, кстати, хорошая задумка. Хорошая. Пойдём на проходной балкон покурим.

Около двери Виталий уже накинул куртку и взялся за ручку, но обернулся.

— Слушай, а если над нашим домом водонапорную башню эту построят, то что будет?

***

Вечная банка от зелёного горошка пережила уже несколько оттепелей и заморозков и теперь стояла в углу, наполненная смесью льда, окурков, серого пепла и и такого же серого снега. Всё, что можно было увидеть с балкона, было серым: раскиданные по полю столбы новостроек, протоптанные между ними дорожки, едущие по улице машины. Даже красный кирпич трансформаторной будки казался каким-то запылённым. Выбивался из этого цветового уныния только гуляющий рыжий корги, чей хозяин, впрочем, был одет в пуховик цвета сухого асфальта.

— Ничего не будет, — Пётр Евгеньевич прошепелявил через только что задымившуюся сигарету и передал Виталию зажигалку, — Да ты и сам догадался уже, наверное. Тут зелёный район, все работы сверху запрещены. Один из пяти. Раньше было больше, но постепенно собрали всех в два. То, что внизу, всегда приоритетнее того, что вверху. Это вот уже в официальную версию не входит, но здесь только камера, без микрофона, так что можно.

— Ты же и в квартире вроде всё выключил, я заметил.

— Всё да может и не всё. Кто его знает, что там уважаемые коллеги подключили. А тут бетон голый, ничего не спрячешь. Так вот. Район тут зелёный, запретный, но случиться может всякое. Это так, чтобы ты не думал, что мы тут совсем уж от народа оторвались.

— Всякое — это, например что?

— Ну есть у нас проблема с данными. Те, кто наверху работают, поднявшиеся, они точные данные по объектам дают. Потому что: А — их мало и любой косяк можно отследить до источника, БЭ — большинство из них идейные, а кто нет, тот денег поднимает столько, что уже вроде как и это его идеей становится, и ВЭ — если их на неточности поймают, то им в любом случае под землю — или в могилу или обратно сюда. И неизвестно ещё, что хуже. Точнее, известно, конечно.

— Ну пока всё нормально выглядит.

— Пока да. Но дальше хуже. Дальше пока эти данные объединяют из разных источников, пока сверку проводят, пока приоритеты расставляют. Вот тут много чего портится и я не удивлюсь, если когда-то и в зелёном районе упадёт что-нибудь.

— И почему это портится?

Пётр Евгеньевич затушил сигарету в снежной шапке на перилах балкона, выбросил её в банку, секунду подумал и достал следующую.

— Да те же деньги. Наверху ведь тоже зелёные зоны есть, тоже неофициальные, но все всё знают и жить там дороже. И можно их физически охранять: детектировтаь наши машины, станции обнаружения ставить, но дешевле нашим заплатить. Да и надёжнее.

— Вот так так! — с плохо скрытой издёвкой удивился Виталий, — И как же они эти деньги передают? И главное — кто же эти деньги берёт?

— Не подъёбывай, мал ещё. Передают через спустившихся, мы даже нескольких знаем, но не берём, пусть их. Так удобнее, когда знаешь.

— Своих тоже оставляете?

— Нет, тут всё строго. Своих выпалываем сразу. Ну так, втихую. Может машина собьёт или, например, друзья твои новые в плохое время встретят. Но постоянно ведь, постоянно, — Пётр Евгеньевич сделал несколько рубящих движений ладонью с зажатой между пальцами сигаретой, — Постоянно находятся новые. Хотя все знают, что рано или поздно их обнаружат. Всё равно.

Он сделал две резкие затяжки, превращая плоский тлеющий кончик сигареты в остроконечый раскалённый уголь, и продолжил.

— Впрочем, наверху там тоже им непросто — желающих дать денег больше, чем наши тут внизу могут взять. Не могут же они полностью всю информацию ложную давать. Вот и приходится им там чуть ли не аукционы проводить, чтобы свой дом спасти. А не получится — тут уж как повезёт.

— Пап, зачем ты мне всё это рассказываешь?

— А и правда. Пойдём домой, объясню. Это уже пускай слушают. Считай, что дальше официальный разговор будет.

***

На граните кухонного острова лежал перевёрнутый кусок, оторванный от рулона обоев ("Так и знал, что пригодится, правильно не дал твоей матери выкинуть.") Виталий не помнил, чтобы даже на старой квартире у них когда-то были такие небесно-голубые цветочки на стенах. Может быть, на даче если только? Углы удерживали от изгиба и сворачивания два бокала, ещё полная на треть бутылка и начавшая уже прорастать в зелёную стрелку луковица.

Пётр Евгеньевич вернулся из кабинета с набором маркеров и начал рисовать схему. Скорее, он даже не рисовал, а творил; не чертил, а создавал. На поверхности, которая никогда не узнает прикосновение кисти с холодным, мутным киселём клея, которая никогда не прикоснётся к стене, чтобы скрыть под собой серость бетона или офсетную рябь старых газет, на поверхности, которая пролежала чёрт знает сколько времени в кладовке, увязанная вместе с другими обрезками рулонов в старую наволочку;