Каждый в своей темнице - Дмитрий Карякин

— Вить, сходи к начсектора. Он тебя прямо с утра ищет, — Олег хотел добавить что-то ещё, но остановился.

— А что через вас? Я же предупреждал вчера Иваныча, что позже буду. Не сказал что ему надо? Позвонили бы хоть.

Аггеев скинул на кресло куртку, подхватил не успевшую закрыться дверь, поднялся по прокуренной чёрной лестнице, миновал коридор, такой узкий, что каждый проходящий по нему чувствовал себя в игре, где нужно уворачиваться от внезапно открывающихся дверей, на мгновение задержался у стола секретарши, но был тут же послан кивком в открытый кабинет. Наконец остановившись, он понял, что забыл не только отчество начальника сектора, но и его имя. Начинать же с порога со слов "Здравствуйте, гражданин Кагатский (хоть это он помнил, кажется)" было как-то совсем самоубийственно, но и не пришлось.

— А! Виктор, - Кагатский на мгновение замялся, то ли вспоминая отчество, то ли решая - нужно ли оно здесь вообще. — Проходи-проходи. Жду вот тебя.

— Здрасьте. Да я вот к зубному, другого времени не было, и я вот с утра...

— Ладно, не о том речь. Виктор, у нас трагедия. Пётр Иванович погиб сегодня ночью.

— Как? Что с ним?

— Обрушение подъезда от неизестных причин. В такое время живём, сам понимаешь. Но не о том речь. Он буквально вот неделю назад со мной говорил, что если его, значит, заменить надо будет — лучше тебя кандидатуры не найти.

— Меня? В смысле?

— Как чувствовал что-то. Да я и сам примерно так думал. Не то, чтобы его менять нужно и можно было, а вот случись чего. И вот случилось. Уж извини, согласия не спрашиваю. Опять же сам понимаешь — время такое. Надо — значит надо.

Михаил Аскольдович собрал щёки в и брови в какую-то дулю или, лучше того сказать, жменю, повернулся в кресле вполоборота к окну за спиной и стал похож лицом на скорбную и морщинистую запечёную айву, остывающую после духовки.

— Но я не очень умею руководить, — Аггеев всё же попробовал отбиться ("Ну вот, придётся теперь отложить всё. (А ты и рад.)")

— Так оно и к лучшему. Научишься, значит. А если что — смело ко мне, помогу. Но не о том речь. Вот ключ от его кабинета, переезжай. Документы его уже на твой рабочий стол переложили, почту, календарь тоже прицепили в отдельную учётку. Всё смотри, разбирайся. И с бумагами тоже. Если от какого ящика ключ не найдёшь — сразу в АХО звони, они в курсе. Два дня тебя не трогаю, потом приходи, расскажешь что как.

Возвращался Аггеев уже аккуратно обходя двери и через парадную лестницу.

— Ну что, поздравить тебя можно? — похоже, Олег всё это время ничего не делал, а ждал возвращения Аггеева.

— Ох да иди ты.

— А теперь тебе нельзя так разговаривать с подчинёнными. Я в отдел по борьбе с персоналом пожалуюсь. Ну ладно-ладно. Жаль Иваныча всё же. Тоже ведь человек.

— Всё ты раньше всех знаешь. И почему тоже? Такой же человек как всё. Жалко, да.

— Ну начальник всё же. Но как скажешь.

— А где? — Аггеев кивнул на то место, где раньше стоял его монитор.

— Так с утра, наверное, утащили уже. Я первый пришёл — уже не было.

Аггеев сложил все свои вещи (а вещей тех было кружка, блокнот, ручка и оставленные почему-то клавиатура и мышь) в найденный в нижнем ящике пакет, подхватил из-под стола офисные туфли и обернулся, стоя уже возле двери. Он почувствовал потребность, вернее необходимость, вернее обязанность сказать на прощанье, вернее перед расставньем, вернее просто перед выходом какую-то речь, вернее... ну да, речь, но мысленно махнул рукой, неловко нажал на ручку замка, стукнув при этом пакетом по двери, и выбрался наконец из комнаты.

Бывший кабинет Иваныча, он же кабинет бывшего Иваныча с точки зрения настоящего Аггеева, расположившегося за столом, выглядел так же затхло, как и в те времена, когда он перед этим столом стоял. Окно было как-то закупорено на зиму, а форточка, хоть и впускала свежий воздух, никак не могла помочь с общим ощущением запылённости и потёртости. Личные вещи покойного (Аггеев сам не заметил, как стал в этой обстановке думать канцеляризмами) он сложил в пустую тумбочку, которую отвёз в угол. Туда же в угол отправлен был и пакет со сменкой (тонкий запах конюшни, поплотнее замтотать надо) умершего. На столе осталась папка с наклеенной надписью "Террагатор-30МКИ. Фрикционная муфта", с неё Аггеев и решил начать.

Сам узел был ему известен, Аггеев тоже его разрабатывал. Новым было только название проекта. При этом оно не было совсем уж незнакомым, как будто где-то он уже его слышал, но не в офисе, а чуть ли не в кафе или, например, в автобусе. Контекст сказанного не вспоминался. Из пояснительной записки к чертежам, которые были в папке, яснее не стало. Общего описания этого террагатора не было, да и не должно было быть. Все параметры и характеристики узла были даны, а что уж его будет окружать — какая разница. Соседние детали были прочерчены тонкими линиями и обрывались, не доходя до края страницы. В почте по названию проекта тоже нашлось только три письма от Кагатского (Михаил Аскольдович, точно). Они состояли из предлогов, аббревиатур и каких-то обезличенно нейтральных названий то ли предприятий, то ли мест. Чаще всего из таких названий встречался Кулон.

***

Двор был окружён жёлтыми стенами со стеклянными наростами лифтовых шахт. По странной архитектурной прихоти пол этих шахт находился точно над дверями чёрного хода и всего в полутора метрах от земли. Поэтому казалось, что в доме живут великаны, входящие в подъезд через пардные двухстворчатые, бронзово-стеклянные двери со стороны проспекта, а прислуживают им карлики, для которых и были устроены эти низенькие двери из железа, без кодовых замков и домофонов, открыть которые можно было только ключом. Но Виталий бывал в гостях у знакомого, жившего примерно в таком же доме, но с нечётной стороны проспекта, и знал, что хозяева квартир и те, кто приходит к ним убираться или сидеть с детьми, доставлять еду или делать ремонт, хоть и отличаются иногда ростом и почти всегда цветом кожи и разрезом глаз, но пользуются всё-таки одной и той же дверью.

От