Каждый в своей темнице - Дмитрий Карякин

с петель, потому что она не полностью открывалась, упираясь в ограждение крыльца. Потом дверь повесили обратно, но не до конца, как-то кривенько, косенько, так, что плотно закрыть её можно было только изнутри. Но ту, что могла это сделать, закопали на Новом кладбище, которое официально называлось Вторым подземным, как будто подземными были не все кладбища. Поэтому дверь постоянно поскрипывала и прихлопывала на ветру, иногда распахиваясь до стука о то самое ограждение, которое помешало вынести гроб. И когда в доме снова появились люди, они (на самом деле, "она", ведь двое остальных хоть и старались помочь, больше всё же мешали) первым делом поправили и закрыли дверь, возвращая дому его изолированность от улицы.

***

— Как ты с матерью? Я же всегда для тебя всё.

— Что всё? Ты для себя только и для Никиты любимого. А мне так — что останется после пропойства твоего.

— Да про какое пьянство ты говоришь всё время? Я всегда или на огороде, или в стайке с коровой, или по дому занимаюсь, там ведь то одно сломается, то другое, ну что такое старый дом. А вечером в школу идти — убираться, чтобы какие-то хоть деньги на вас были. Легко, думаешь, одной двух детей тащить? От вас-то какая помощь? Никита на улице всё время, ты с книжками библиотечными или у телевизора. Так когда мне пить-то?

— Ой, ну что ты мне загоняешь? У тебя дня сухого не было. Нажрёшься вечно.

— Не было такого. Ну после того, как ты в больницу с менингитом попала и чуть не померла — вот тогда я начала немного, да. Но это уж восемь лет как мы переселились.

— Так после этого, после больницы моей, ты как раз нормальная стала — закладывала немного, но не карнавалила, как раньше. Без компаний этих, без мужиков.

— Каких мужиков-то, Наташ?

— Каких мужиков?! Я тебе напомню, каких мужиков. Тех самых, к которым меня…

***

На самом деле, их было немного — трое или четверо. Наташа могла вспомнить их имена, она точно знала, что может вспомнить, но когда пробовала — имена вспоминались разные. Их было немного, но каждый из них менялся по мере того, как темнело за окном и наступала ночь, а воздуха в бутылках становилось всё больше. Сначала скучные, с лицами, будто скрывающими зубную боль, они мягчели, расползались на стульях, краснели, становились веселее, потом обратно мрачнели, обвисали щеками, становились злыми, опасными, липкими. Одного точно звали дядя Лёша, кажется. Ну или дядя Лёня, что-то такое, на "Л".

***

— Да откуда ты берёшь всё это? Не было ничего такого.

— То есть, по-твоему, я всё это выдумала?

— Выходит, что так. У тебя же менингит был.

— Давай, давай вали всё на это.

— Да ты хоть у Никиты спроси. Ну — напиши ему. Или позвони лучше, чтобы он точно тебе ответил.

— Так я что — совсем ёбнутая...

— Наташ!

— ...себе не верить. Ещё кинжки какие-то придумала. Я вообще только после больницы и читать начала. Ну кроме по школе нужного.

— Слушай, — Елена Георгиевна приподнимает руку и кладёт её на колено Наташи, — А может ты всё это из книжек и набралась? Или из телевизора? А потом всё это во время менингита у тебя как будто твоими воспоминаниями и стало.

— Да ты совсем что ли?

Наташа встаёт со стула, перехватывает руку, которая должа была упасть, пристраивает её на одеяле. Наташа выходит из комнаты, закрывает за собой дверь, возвращается, берёт телефон, выходит снова. Из-за двери после десятка приглушённых гудков раздаётся её голос. Слова разобрать нельзя, но интонация сначала вопросительная, потом недоверчивая. Реплики становятся всё короче, разговор заканчивается. Наташа открывает дверь, включает свет и делает шаг в комнату.

***

Вся страница синего цвета, оттенок которого становится темнее по мере того, как взгляд опускается в низ страницы. Из глубины поднимаются четыре цепочки пузырей, закрученные в спирали. Приближаясь к поверхности, они увеличиваются в размерах и сливаются в один большой пузырь. Внутри пузыря полупрозрачный бутон, который тоже закручен на полоборота спирали. Зелёные чашелистики начали расходиться, между ними видны оранжевые лепестки.

По краям страницы четыре небольших панели, на каждой из них чёрная человеческая фигура, она становится всё ближе ко дну, поза её при этом не меняется.

Глава VI

— Заходь-заходь. Не студи помещение. Зря мы что ли гревчик от коридорной фазы запитывали?

В жилом отсеке и правда было жарко как в холодной сауне. Лампочка под потолком светила половинным жёлто-оранжевым накалом, будто всё дармовое электричество ушло на обогрев. На кроватях, а скорее даже койках, у противоположных стен сидели двое. В полу-, а скорее даже третьмраке, белели их майки, плечи, предплечья, будто резко обрезанные на уровне запястий. Сами обгорелые, заветренные, квадратные кисти, а скорее даже кистени, были почти не видны в этом третьмраке, уже превратившемся в четвертьмрак, когда глаза вошедшего из светлого коридора Аггеева привыкли и зрачки их расширились. Теперь он мог разобрать и какие-то бугристые клубни над плечами, там, где у обычных людей была голова. Аггеев не первый раз встречался с братьями Каныга, но раньше всегда с ним рядом (а если честно, то впереди) был Виталий.

— Давай, садись давай. Надо же проверить всё. Быстро не получится. Дениска, давай показывай, — сидевший слева (и, насколько знал Аггеев, единственный сидевший из двух) брат кивнул в угол на стол с двумя стульями.

Дениска как-то сложился брёвнами своих конечностей и вытащил из-под кровати обувную коробку. Обувь, которая когда-то была в этой коробке, могла подойти братьям по размеру лишь в детстве, которое сейчас было глубоко спрятано под слоями надкостницы, мышц, жира, сигарет, выкуренных на заднем крыльце школы, банкнот из подломленного ларька, листьев на плацу военной части, мозолей на ладонях, струпьев кожи на заживающих кулаках, маляв на зону и опять банкнот, но теперь крупнее, обломков упавших домов, переворачиваемых ночью, чужой, иногда испачканной кровью и всегда запылённой, одежды, снова банкнот с надписями на чужом, но довольно понятном языке и ещё раз банкнот, которые один из братьев комкал и засовывал в карман, а другой аккуратно складывал и скреплял аптечной резинкой. Братья не работали по безналичному расчёту.

— Во! Можешь чекать. Всё по списку.

— Будто ты его читал! — подловил