Каждый в своей темнице - Дмитрий Карякин

— Ещё карту составлять взялся. Ходит после работы по городу, отмечает, где развалины и когда примерно появились. Это тоже ведь так себе занятие — до поры до времени, до первых внимательных глаз. И что толку, главное? Не говорит. Ну узнает он, какая закономерность, может, даже предскажет, где следующее падение будет, что дальше? Как он предупредить сможет? И если сможет, то это уж верная дорога...

Наташа замечает, что мама спит и останавливается на полуслове. Она выходит на кухню, стоит у окна, смотрит на своё отражение, сквозь которое пробиваются жёлтые уличные фонари, продолжает беззвучно ругать Аггеева. Простояв так минуту, она задёргивает шторы и уходит в свою комнату.

***

Вид сбоку. Четыре фигуры стоят по колено в траве. Их окружает пустое пространство каплевидной формы. Граница пространства очерчена одной непрерывной линией. По мере удаления от границы к левому краю панели, поначалу одиночные штрихи становятся чаще, сплетаются в тянущиеся из чёрного леса зазубренные щупальца, когтистые руки, жвала, многосуставчатые лапки. Справа от капли штрихи постепенно редеют, падают на землю, превращаются в сухие ветки.

Вид из леса. Те же четыре фигуры на удалении в рамке из когтей, зубов, присосок, шипов, гребней. Теперь сами фигуры белые на фоне неба за краем поля. Цвет неба меняется от розового снизу, через светло жёлтый к чёрному, как это бывает на рассвете ясного дня. В той части неба, что ещё тёмная, видны три ярких звезды, составляющих прямую линию.

Вид из глаз птицы, парящей над лесом. Город во всю ширину страницу. Одноэтажные окраины переходят в двух и трёхэтажные дома. Чем ближе к центру, тем больше становится шпилей и их высота увеличивается, в самом центре стоит полуразрушенная круглая башня, которая всё равно выше ближайших к ней шпилей. Улицы вымощены брусчаткой. На черепичных крышах некоторых домов растут деревья. С дальней стороны город ограничен рекой, на поверхности которой рассыпаны остроносые лодки. Весь город охвачен огнём, над огнём видны чёрные перепончатокрылые существа с двумя головами.

***

Если бы Аггеев знал, как выглядит звёздное небо, то он смог бы понять, на что похожи разбросанные по карте города разноцветные маркеры. Ему было бы проще увидеть закономерность в хаосе, подобно тому, как в дубль-вэ удалось разглядеть сидящую женщину или в двух соединённых трапециях - охотника. Аггев же оставлял на карте слои, состоящие из падений одного месяца или недели, рассматривал отдельно городские районы, рассматривал только метки определённой интенсивности сопутствующих разрушений, но всё без толку. Распределение было равномерно случайным. Предыдущее падение никак не влияло на следующее, маршруты машин разрушения нельзя было построить, структура наземного города, его улицы, парки, пустыри, никак не проявлялась в скарлатинной сыпи, покрывшей карту. Для окончательной проверки Аггеев разбил карту на одинаковые квадраты и посчитал количество падений в каждом квдрате. Как он и ожидал, количество отличалось на один-два дома.

— Так это вы нелюди потому что. Нелюди, не люди, нелюдские нелюди, — бормотал, заборматывался Аггеев, последовательно соединяя разноцветными линиями места падений от самых старых к новейшим, — И весь ваш город — не люди, а так — зданьица, улицы кривоватенькие, жухлое всё, недотыкомское. Как деревья в парке. Ни на дрова срубить, ни на веник сломать.

Он менял на экране масштаб, то зажимая весь город в щепоть, то нависая над ним треножником ладони.

— И системы у вас никакой. Были бы люди, так хоть какой-то порядок был. Разрушать тоже ведь и с умом можно. Но если вы не люди, то и я не человек, что уж там. Но куда ж мне от вас деться? Надо как-то это остановить.

Аггеев продолжал шевелить губами, когда в отсек без стука, без предупреждения вошёл Виталий.

— Хорош сычевать. Пошли, там парням помочь нужно. Ща быстро кое-что затащим в лагерь и сиди себе, шепчи дальше, спасай мир. Охрана не посмотрит, но делать надо быстро и сейчас. Десять минут — вышли и вошли. Давай, давай, пойдём.

— Ты вообще откуда здесь взялся? Дверь закрыта же всегда.

— Мастер-ключ, — Виталий махнул красно-синей карточкой, — А, как тебе? Хочешь такой же? Ладно-ладно, не буду больше. Но ты подумай — полезная вообще вещь.

— А что заносить? Как в прошлый раз?

— Не, "как в прошлый раз" — там же граммы, и ребёнок справится, зачем бы я тебя звал. Не, ничего такого противозаконного, еда просто.

— А смысл? Еды что ли мало?

— Какой-то много, а какой-то и совсем нет. Оттуда, — показал он пальцем на потолок.

— Как это? Разве можно?

— Можно. С деньгами всё можно. Давай резче, у нас семь минут окно осталось.

"Но ведь нелюди же. Грибы." Аггеев втаскивал клетчатые баулы через боковой вход в палатку. "Как же они тогда с нами торгуют?" Втискивал их в какой-то чулан между жилыми отсеками. Подсобку, уже наполовину полную всякими подозрительно однотипными сумками и перехваченными скотчем пакетами. Каморку, наполовину пустую каким-то от создания пыльным, щекочущим гортань, оседающим хлопьями и струпьями воздухом. Закуток этот, казалось, не был умышленно устроен, а зародился сам, то ли от ошибки в расчётах, то ли как реализация желания любого рационально устроенного пространства обрастать ненужными деталями, подробностями, уточнениями, необязательными завитушками.

Пока Аггеев пристраивал баулы в этом куске пространства, стараясь сохранить равновесие и устойчивость в кажущемся хаосе, в его голове опять рушилась картина мира. Карта реальности, построенная на тех статьях и постах, что он прочитал, пользуясь незаблокированным телефоном, протёрлась на сгибах, расползлась от дождя, распалась на клочки. Она продырявилась ветками кустарника, будто Аггеев пробирался через промокший, чёрный осиновый лес, утопая по щиколотку в скользкой глине. То, что проглянуло сквозь эти дыры, он не мог объяснить себе сейчас и сомневался, что сможет объяснить когда-то потом. В первый раз этой осенью его мир рухнул вместе с упавшей стеной дома, во второй — когда он понял, что все близкие или могущие стать такими люди равнодушны к тому, что происходит вокруг, в третий — когда обнаружил, что люди, которых он пытается спасти, ненавидят его и шансов изменить это нет. В таком мире, враждебном и ощетинившемся, он ещё мог жить. Но теперь эти клетчатые баулы сказали ему своей тяжестью, объяснили побеждающими слои вакуумной упаковки запахами, что и на эту враждебность и ненависть можно опереться только в той же