Каждый в своей темнице - Дмитрий Карякин

про Комитет заговорил, я вспомнил. У родителей соседи по даче — люди тоже непростые, как понимаешь. У них есть сын, он как раз там служит. Мы не то чтобы близко общались, но помогал мне пару раз.

— И ты меня слить ему собрался, что ли? Вот спасибо!

Виталий помотал головой и беззвучно проартикулировал что-то среднее между «ох» и «бля».

— Делать больше мне нечего. Понятно, что всё я ему рассказывать не буду, даже половину не буду. Он же правильный, как… Ну как ты был примерно. Но в свой карман правильный. Телефоны я через него точно могу достать чистые, без ограничений и прослушек. Всё равно мне нужно было. Ему, думаю, без разницы — один или два доставать.

— Денег сколько с меня?

— Деньги не проблема. Потом отдашь, если будут. И если выживешь. Давай телефон-то.

***

Деревья в Новом парке едва доходили Аггееву до плеча. Сколько он себя помнил, их выкапывали, сажали новые, через два года саженцы засыхали, цикл повторялся. Поэтому парк был новым не только по названию, он постоянно обновлялся, при этом с каждым обновлением старея всё больше и больше.

Точка прикопа с телефонами, координаты которой ему скинул друг Виталия, находилась в дальней части, где парк несколько оживал, почти превращаясь в лес. Чтобы вызывать меньше подозрений, Аггеев изображал сегодня бегуна. Жёлтая куртка и салатовые кроссовки делали его заметным на фоне голых полуразвитых деревьев и серого мелкого дождя, мешавшегося со снежной крупой. Но если бы он был одет по погоде, например, в какой-то неприметный плащ и прятался от взглядов под чёрным зонтом, то был бы более подозрительным для пеших и конных патрулей, которые ему пока не встретились, но могли. Из тех же соображений он выбрал утро выходного дня, чтобы выглядеть более социально приемлемым и не включать фонарик в поисках точного места.

В парке он был не один. Аггеев обгонял неожиданные в такую погоду гуляющие пары, которые находились на разных стадиях сближения, и чем ближе они шли друг к другу, тем медленнее казалась их походка. Ближе к лесной части увеличивалась концентрация собак: маленькие белые терьеры, запутывающие поводки при знакомстве; пожилой корги с седым носом, неторопливо сопровождающий своего пожилого хозяина под выцветшим зонтом с деревянными шариками на концах спиц; впитывающие курчавой шерстью дождь пудели всех размеров и расцветок от помещающихся в чайной чашке шоколадно окрашенных, до белых, постриженных подо львов и приближающихся ростом к небольшому пони. Даже на детских площадках между покрытых крупными каплями лестниц и качелей можно было заметить красные и синие теоретически непромокаемые комбинезоны и сжавшиеся под зонтами фигуры взрослых.

Аггеев бежал достаточно долго, чтобы перестать страдать и начать испытывать удовольствие. Он дышал, иногда сбивался с ритма, укорачивая шаг, чтобы не попасть в лужу, иногда, когда это было неизбежно, всё же в лужу попадая и чувствуя несколько шагов дискомфорт от холодной воды в кроссовке. Он промок до такой степени, что можно было уже не волноваться, но ещё бежал недостаточно долго, чтобы начать замерзать. Аггеев нашёл удобство в этом дискомфорте и почти забыл о цели. Ему просто надо было добежать до места, вокруг всё было нормально, нигде не падали дома, никто не умирал, а если всё это и происходило где-то далеко от парка, то люди научились с этим жить, волнуясь от этого не больше, чем от осеннего дождя, мелкого, искусственного, надоедливого, но не смертельного.

Поэтому, когда он увидел под кустом инородно выглядевший кирпич, то на несколько секунд задумался — стоит ли вообще брать то, что под ним. Можно было продолжить бежать, забыть про деньги, как-то отговориться от Виталия и его знакомого и просто жить дальше. Аггеев оглянулся, отодвинул кирпич, достал обмотанный синей изолентой чёрный полиэтиленовый свёрток и с трудом засунул его в карман ветровки. Пока он стоял, мокрая одежда остыла и Аггеев почувствовал подступающий озноб. Ему хотелось только горячего чаю.

***

— Наташ, а дай тряпку какую-нибудь. Вытру в туалете, а то лужа натекла пока переодевался.

— Ну ты выбрал погоду, конечно, чтобы бегать. С открытия десять человек всего и было. Вот держи чай лучше, само высохнет.

Когда Аггеев дохлюпал, иногда поскальзываясь на дорожной разметке, до «Киви», уже начинало темнеть. В городе заботились о синхронизации освещённости и погоды с поверхностью на тот случай, когда всё же удастся подняться из подземелья, поэтому утренние ноябрьские сумерки плавно переходили в вечерние.

Теперь он сидел в углу за «своим» столиком и переговаривался с облокотившейся на стойку Наташей через пустое пространство кофейни. Так они сохраняли внешнее впечатление дистанции, которую уже не ощущали внутренне. Предназначался этот спектакль не для гостей, шансы на появление которых падали с каждой минутой, а для них самих.

— Погоду не выбирают. Мы тут вообще выбираем мало что. Наташ, знаешь что я подумал, пока бегал?

— Нет, но ты расскажешь ведь сейчас.

— Понятно, что всем вокруг в общем-то наплевать на то, что происходит. Вон они с детьми играют, собак выгуливают. Ты скажешь, что это правильно, что постоянно думать о трагедии нельзя, что так можно сойти с ума, что надо жить свою нормальную, а то и лучшую жизнь. Может, ты и права. Но подумал я вот о чём. Что, если и мне на самом-то деле нормально? Что, если я выдумал себе эту миссию от скуки, чтобы пустоту какую-то заполнить? Что, если это всё искусственно или я просто хочу стать героем? Вон, Виталик помогает мне, но это пока ему интересно. Для него это развлечение, авантюра, но что, если и я в общем-то такой же? Бросить всё и пусть оно само как-то дальше? А?

— Я смотрю, ты долго бегал. Молочная кислота дошла до мозга. Ты и сам не понимаешь, что ты думаешь?

Наташа смотрела на Аггеева, будто вырезая из пространства прямоугольную рамку. Во всём кадре цветным было только оранжевое пятно худи на фоне белых стен, светло-серого стола и почти чёрного окна. Для лучшей композиции нужно было выкинуть только покрасневшие пальцы с белыми костяшками и сделать видимым пар над кружкой, которую эти пальцы держали.

— Ну просто странно как-то. Или вот те, в лагере, помнишь? Не то, чтобы прямо мафия, не то, чтобы шпана. Для них же нормально это всё, они так приспособились. Когда-то сами потеряли дом, тоже, наверное, думали,