Каждый в своей темнице - Дмитрий Карякин

добавил: — Вы уж удостоверьтесь, Людмилочка-милочка, чтобы все-все-все мои денежки мне отдали. Уж так я их люблю! — он зажмурился словно от переполнявших его чувств и мокро поцеловал ребристый бутон микрофона.

Сотрудница банка с именем «Татьяна» на бейдже поморщилась от звука, оторвалась от экрана и опустила правую руку под стол.

— Извините, Виталий Петрович, с вами всё в порядке? Может, менеджера позвать?

— Нет-нет-нет. Всё прекрасно! Даже ве-ли-ко-леп-но, — прошептал он в микрофон. — Я тут подожду. Подожду-жду-жду, да.

Татьяна, переводя внимание со счётной машинки на Виталия, собрала нужную сумму и передала плотную пачку и квитанцию через поворотный ящик. Виталий слюняво расцеловал пачку, с каким-то животным рыком разделил её на четыре части, каждую часть скомкал и засунул в отдельный карман. Квитанцию он аккуратно сложил пополам и спрятал в паспорт, но сделал он это уже на улице.

Дальше — школа. Как он и рассчитывал, до конца последнего Петькиного урока оставалось всего пятнадцать минут. В двадцати метрах от калитки росли кусты, за которыми можно было спрятаться так, что не увидать с дорожки, по которой выходили ученики. При этом убежище прекрасно было видно из всех окон школы.

Здесь, за кустами, Виталий, одетый в оранжевый пуховик, жёлтую шапку и белые, особенно заметные на фоне осенней грязи, джинсы, простоял, нарочито не двигаясь, до тех пор пока рядом не прошёл его сын. Проводив его взглядом, Виталий поморщился, как будто наступил в темноте на деталь конструктора, повернулся и пошёл от школы, не оглядываясь.

После школы до самого вечера особых дел не было. Нужно всего лишь съездить на окраинный рынок, а потом можно спокойно готовиться дома. Виталий открыл приложение такси, но, секунду подумав, переключился на карты и проложил нужный маршрут на автобусе. Времени у него было достаточно.

Дома он убрал купленную в мясных рядах свиную кровь в холодильник, полежал на диване, удалил в телефоне заметку с планом, нашёл первую фотографию сына ещё из роддома (что-то кружевное и голубое вокруг красного и сморщенного, тонкие загорелые руки обхватывают этот свёрток, взгляд лучше не поднимать, а то всё может быть по-настоящему), размахнулся и запустил телефон в стену. Дальше, стараясь не задеть телефон, Виталий сдёрнул на пол покрывало, вывернул на него все вещи из комода, покидал сверху ящики, надел одноразовые перчатки и полил всё сверху бензином из бутылки, которую уже сам не помнил, зачем держал на балконе. Потом достал полупустой коробок спичек, спрятал все кроме трёх в карман, эти три сломал и бросил вместе с коробком рядом с воняющей кучей. Тут пришлось открыть окно, работы ещё оставалось немало, подошёл черёд свиной крови.

Час спустя, стоя на пороге изгаженной комнаты, Виталий удовлетворённо осмотрел стены (пентаграммы; перевёрнутые кресты; надписи «ХУЙ» и «ЙОГ-СОТОТ»; сигилы великих древних; похожий на аксолотля, но узнаваемый Ктулху) и потолок (Джексон Поллок, "№ 5"; кровь, побелка; собственность художника). Остатки крови он аккуратно вылил на подошвы кроссовок, банку спрятал в рюкзак. Уже на улице, проверив под фонарём, что за ним больше не остаётся, по крайней мере, видимых следов, он переобулся в зимние ботинки, заменив их в рюкзаке на кроссовки.

Отойдя во тьму, Виталий достал инфракрасный бинокль и осмотрел свод. Он увидел четыре скопления машин, ведущих подкоп. Это был самый сложный и ненадёжный момент плана — нужно было выбрать из всех точек ту, дом из которой с наибольшей вероятностью заденет дома внизу. Виталий сначала пытался выбрать осознанно, но без карты сделать это было сложно — он плюнул и зашагал наудачу к ближайшему месту ожидаемого падения.

Глава IV

Прямо за стенкой его жилого отсека была труба, по которой с внутренней стороны палатки стекал конденсат. Днём она равномерно журчала не громче престарелого холодильника, но ближе к вечеру, когда палатка снова наполнялась народом, начинала издавать одновременно кашляющие и пердящие звуки, достигающие максимальной громкости примерно к девяти часам вечера. В эти моменты Виталий чувствовал себя одновременно в пульмонологическом и гастроэнтерологическом отделении больницы. Сходство это дополнялось запахом, источник которого ему пока не удалось установить.

Такое положение вещей Виталия более чем устраивало. Здесь, на краю палатки, где косое полотнище крыши переходило в вертикальную стену. Здесь, где соседние отсеки пустовали, потому что их обитатели сразу же нашли себе места получше и поближе к центру. Здесь среди кишечного шума и бурлящей вони он чувствовал себя на своём месте. Он вёл ночной образ жизни и будильником ему было изменение шума в трубе. Первые покашливания были знаком того, что пора приниматься за дело. Впервые за последние годы у Виталия было дело, которым ему было интересно заниматься.

Как в любом месте, где собирается много людей, кроме официальной в палаточном лагере сама собой завелась и неофициальная жизнь. Она существовала в складках, трещинах, по краям жизни явной. Она пряталась в сумерках и тенях, между техническими сооружениями и в слепых зонах камер видеонаблюдения. Она скользила по ночам, мягко шуршала под дверью, присасывалась тут и там к официальным процессам и коммуникациям, внедрялась, шелестела, пряталась от слишком яркого света. Нити её грибницы связывали все палатки лагеря и все лагеря города, проникали на самый верх и опускались до самого дна. Вряд ли кто-то мог описать механизм её существования, но все чувствовали и понимали, как и зачем она работает. У этой жизни не было чёткой структуры, её усики, сочленения, узелки меняли своё расположение и менялись сами каждый день, каждый час. Где-то среди этих узелков жил теперь и Виталий.

Он не был пока до конца уверен, что его затейка с имитацией безумия и бесследной пропажи удалась. Из рассказов друзей, которым иногда приходилось заниматься поисками людей по служебной надобности, он помнил, что должно пройти хотя бы шесть месяцев, чтобы можно было чувствовать себя в безопасности. Весь его расчёт строился на том, что при заселении в лагерь всегда есть немного хаоса, в котором можно затеряться и проскочить процедуру установления личности. Так оно и вышло. На самом деле, ему повезло дважды: у разрушенного в результате падения дома полностью снесло один подъезд и в общей панике, когда кто-то пытался растаскивать завалы, кто-то стонал, сидя на голой земле, а кто-то просто бесцельно ходил, глядя в пустоту, Виталий незаметно смешался с толпой, которая, из-за того, что у дома было десять подъездов, была гигантской. И это было второе везение. В