Каждый в своей темнице - Дмитрий Карякин

в чашке и испачканную в остатках покупного торта мельхиоровую ложку. Выше смотреть он не решался и получалось, что обращается не к матери, а к этой знакомой с детства ложке.

— Ты и так без квартиры был. Разве ж по чужим углам — это квартира? Взял бы уж в ипотеку давно, получка-то хорошая. Все так делают, вон недавно у Светланы племянник взял двушку на Пойме, так и куда как хорошо. Один ты всё не остепенишься никак.

— Да на Пойме всё на песке построено, а на фундаментах экономили. Эти человейники поплывут через пять лет, если на них раньше дом не упадёт.

— «Человейник»! Скажешь тоже! Хоть стой, хоть падай. Везде люди живут, одному тебе всё не в жилу. Съездий лучше на дачу в выходные — посмотри, может, там устроишься. Всё лучше, чем в лагере том.

— А на работу как оттуда? Полтора часа на электричке до города только. Да и замёрзну я там зимой.

— Съездий-съездий. Надо проверить — не залез ли кто.

— Ой нужны ваши тяпки и тряпки кому!

— Вить!

— Ну хорошо-хорошо. Дай ключ только, мой в квартире остался.

***

Зелёная краска на верхней половине фанерной двери покрылась кракелюрами, под ней виден слой охры. Хлопья загибаются по краям, но не отпадают сами. Замок немного заедает в самом начале поворота против часовой стрелки, но потом идёт легко. В маленьком, сесть можно только поджав разбитые голые коленки, коридоре стены оклеены когда-то розовыми обоями в цветочек между золотистыми полосками. Под ними слой газет, пропитанный клейстером до деревянной жёсткости, ещё глубже страницы из журналов с цветными схемами внутренних органов и статьями о народных методах лечения. В нескольких местах на уровне коленей стоящего взрослого культурные слои проковыряны грязными ногтями до материка бревенчатой стены. Обитая чёрным дерматином с торчащими огоньками ваты дверь из коридора в комнату когда-то закрывалась на крючок изнутри, но теперь уже давно нет.

В комнате кажется ещё холоднее, чем на улице. Яркий свет, смягчённый пылью на окнах, не согревает, а выстужает помещение. Здесь пахнет землёй, старой посудой с отбитыми краями, пересохшими книжными страницами, стоялым воздухом, чистым постельным бельём, нижние слои которого в комоде не использовались никогда, пустыми банками, засохшими пауками, бесследно прошедшим детством, старостью.

Аггеев, не разуваясь («Куда по чистому!?») подходит к голой кровати, садится на сетку («Хватит скрипеть там, спи уже!»). После завтрака в привокзальной пирожковой («Не смотри даже туда! Гастрит будет, потом язва») у него начинается изжога и хочется пить. Можно взять ведро и сходить к колодцу («Не вздумай бросать ведро, ручкой спускай!»), можно потерпеть и купить воды на станции перед последней электричкой («Не хватало ещё за воду деньги платить. Да ещё и в пластике»). Он решает терпеть.

На пороге комнаты он оборачивается, достаёт из кармана телефон, делает снимок. Чтобы сделать ещё один, он закрывает дверь, обходит домик, откручивает проволоку, которая крепит к стене лестницу, прислоняет её к стене, медленно поднимается, пробуя каждую ступеньку своим весом, открывает дверь чердака, закрытую на гнутый гвоздь. Он не залезает внутрь, а просто опирается коленями на последнюю перекладину лестницы и осторожно отклоняется назад, чтобы достать телефон. Без вспышки получается темно, со вспышкой слишком страшно, будто это место преступления и где-то под старыми тряпками припрятан чёрно-белый труп. Перед тем как закрыть дверь обратно, Аггеев достаёт из кармана цилиндрический свёрток в коричневой бумаге и засовывает его в пакет с игрушками, который стоит у самого входа.

На станции электричку в сторону города ждут примерно десять человек. Аггеев ходит от столба к столбу, чтобы не замёрзнуть. Карман куртки топорщится от шапки, но холод находится как раз на той грани, когда он ещё успокаивает, а не раздражает. Правая рука Аггеева, которой он постоянно достаёт телефон, замёрзла сильнее лежащей в кармане левой. Когда зелёная с жёлтой полосой электричка замедляется и подъезжает к платформе, Аггеев по привычке делает шаг назад, хотя расстояние до края и так безопасное («Воздухом затянет и всё, перемелет как в мясорубке»).

Все форточки в вагоне закрыты, но во второй половине дня в сторону города едет немного людей и это не должно стать проблемой. Аггеев садится у окна, он пока единственный в отсеке на шесть человек. Поначалу он пытается читать что-то в телефоне, но в немоторном вагоне достаточно народу, чтобы разговоры были слышны, и при этом слишком мало, чтобы эти разговоры сливались в неразличимый фоновый шум. От прочитанных страниц в голове остаётся только что-то про лилии. Аггеев убирает телефон.

— Ох, какие красивые!

— Да, уродились в этом году. Боялась, что цвет весной морозом побьёт, а ничего. Я их в подполе держу, в квартире тепло, а на балконе холодно. Лучше уж скатаюсь лишний раз. Да вы возьмите вот — попробуйте. Чистый мёд.

— А и правда. У нас совсем яблони не принимаются, вода близко. Весной иногда на полтора штыка копнёшь, а она уже там.

— Да-а-а. Беда, конечно.

— Ну ничего, живём как-то…

— Поступать-то думает?

— Да куда там? Одни гульки на уме. Дома не ночует. Попробовала бы я так в его возрасте. Ругаю-ругаю, а всё в одно ухо влетает, в другое вылетает

— Ну ничего, молодой же.

— В армии молодой будет, там ума вправят…

— А что это там у леса? Неделю назад не было.

— Да кирпич остался, не всё убрали.

— Я слышал, что кирпич решили и не убирать . Для экологии полезно даже.

— Да и растащат. В хозяйстве всегда нужно, чем покупать-то.

— И то верно. Я, может, и сам схожу, надо трубу подправить, мне десятка два надо, тачкой управлюсь…

Уже в сумерках Аггеев выходит на привокзальную площадь. В автобус до лагеря, синхронизированный отправлением с электричкой, приходится втискиваться.

***

Полночь наступила и прошла, но за дверью постоянно раздавалось какое-то беспокойное шарканье, шевеление, вся внутренность палатки дышала в неровном ритме, не успокаивая, а напротив, увеличивая тревогу. Щель под дверью то освещалась лампочками, реагирующими на движение, то снова темнела. Аггеев подумал, что неплохо бы заткнуть её полотенцем, чтобы не мешала спать, но просто в очередной раз перевернулся на другой бок. Честно говоря, ему мешал спать не свет из коридора, неудобный матрас или подушка. Все его сообщения Наташе (три в пятницу вечером, четыре в субботу и