Каждый в своей темнице - Дмитрий Карякин

терпели. История с его назначением была какая-то тёмная, а точнее сказать, серая, как его непримечательная внешность и похожее на псевдоним имя. Иваныч вроде был чьим-то сыном или племянником, но чьим именно — никто не мог сказать. Была ещё версия, что его поставили следить за инженерами «оттуда», но какую крамолу можно искать в отделе, который проектирует третьестепенные узлы для, будем уж честны, мусороуборщиков, не могли придумать даже люди с самым богатым воображением.

— Привет! Искал? — Аггеев сел в кресло с исцарапанными подлокотниками. Вся обстановка в кабинете Иваныча была какой-то не серой даже, а серенькой, пропылённой ещё при рождении, демисезонной.

— А? Ага. Дело есть. Тебе как раз отвлечься. Подхвати у Миши расчёты по У-32-671, он со следующей недели не с нами.

— Сам-то он в курсе? И что так внезапно?

— В курсе — в курсе. Да кофе много пьёт и не только кофе. Хватит. Да и вообще странный.

— Так он всегда странный, что ж увольнять теперь за это? Тогда половину компании уволить можно.

— Ну половину компании не нужно, а Мишу нужно. Ты привыкай, может, самому когда придётся. Вот пойду я наверх, а ты на моё место, — Иваныч официально ухмыльнулся, как будто это уже было решённым делом.

— В смысле наверх?

— Да бля! Не туда наверх, по должности. Чо-то ты троишь с утра. Иди уже. Если какие вопросы — через меня.

— Ок, понял. Слушай, а ты никогда не задумывался…

Аггеев посмотрел в голубенькие глаза Иваныча и понял — тот не задумывался.

— Забей. Пойду трудиться.

Труд начался с офисной кухни. Миша сидел в углу с безразличным видом и явно никуда не спешил. Аггеев подсел так, чтобы между ними оставался примерно метр дивана.

— Я от Иваныча вот.

— Тебе, значит, счастье привалило. Поздравил бы, да там не с чем особо. По обычному шаблону делай — там негде вроде ничему вылезти. Файлы сейчас скину, сегодня-завтра ещё могу на вопросы поотвечать, а дальше уже самостоятельно, не маленький.

— Ну справлюсь. Ты-то как?

— Как сам думаешь? — Миша сделал трагическое лицо. — Да поебать мне на самом деле. Я последний месяц уже специально досиживал — интересно было, когда уволят. Через месяц и сам бы ушёл.

— Есть куда?

— Сам тоже хочешь? Не, просто наскучило. До конца года дома посижу на подушке, побухаю, а там найду что-нибудь. Потом и там скучно станет, и так далее. А может, просто осень такая — идёшь каждый день по говну из говна в говно.

— А Лена? Да не смотри так — тоже мне тайна.

— Ну а что Лена? — Миша опустил взгляд на руки, начал отшелушивать отмершую кожу, открывая маленькие красные штрихи. — Куда денется? Да и денется — такое. Плевать.

— Пришибленный ты какой-то. Может, к специалисту бы?

— Это ты со вчерашнего дня пришибленный. Говорю же, осень. Зимой и похуже будет, ещё и воздух сухой везде от батарей.

— А не думал ты чем-то общественно-полезным заняться?

— Тебя Олег покусал? Ты тоже теперь весь правильный как советский инженер и про общество думаешь? Или новостей начитался?

— Не, наоборот. Вот тебе эти дома падающие не надоели? Может, можно с этим что-то сделать?

— Ой, да срать на них. Сами виноваты. Больше вероятность под машину попасть или, там, от рака загнуться. Че об этом думать? Про рак мне тоже думать каждый день?

— Ну это другое. На рак ты никак повлиять не можешь.

— А тут можешь? Вот именно. Не, ну грустненько, конечно. Но это осень просто. Осень.

Миша сделал движение в сторону Аггеева, будто хотел хлопнуть того по плечу, но остановился на полдороге.

— Так. Что это я тебя успокаиваю ещё. Будто тебя уволили, а не меня. Тебе сейчас вообще в два раза больше работать нужно, а ты со мной тут. Иди, работай, файлы я пришлю.

***

В командировках Аггеев научился быстро обживаться. Через три дня на новом месте он уже мог сказать, что чувствовал себя как дома. На самом деле, он просто не помнил, что такое дом, а может быть, никогда и не знал. Но говорить это ему не мешало. Вот и к лагерю он тоже привык. Сама собой образовалась новая ежедневная рутина, которая позволяла проживать дни примерно так же, как и раньше, не задумываясь и не впадая в скуку. Будни Аггеева держались на ежеутренних встречах с Наташей. Они уже перешли на «ты», но Аггеев избегал называть её по имени не только лично, но даже и в мыслях. Он представлял её как один нераздельный иероглиф, содержащий в себе как означающее, так и означаемое. Аггеев понимал, что их отношения всё глубже соскальзывают в дружеско-рабочую колею, неизбежно повторяя все случаи, которые были до этого. Ему это даже нравилось, такая предсказуемость делала жизнь комфортной в той степени, в какой она могла быть для него комфортной сейчас. По крайней мере, ему не нужен был дождь, чтобы задержаться в «Киви» на пятнадцать — двадцать минут.

— Слушай, а что ты на обед никогда не приходишь? Как неделю назад один раз зашёл, так и всё.

— Ну при всём уважении, какой тут обед? Не могу я сладким питаться. Это детям твоим нормально, а я старенький уже, куда мне столько сахара?

— Ага! Других, значит, тебе подсаживать на сахар не жмёт нигде, а как сам, так только здоровое питание.

— Сказал человек, который продаёт кофеин.

— Ну, я и сама пью чуть ли не больше их всех.

— Так и я тоже пробую, когда пеку, как иначе.

— Ладно-ладно, не ершись. Как работа? Не уволили никого больше?

— Не, это предел. И так еле-еле в сроки укладываемся. Если кто-то сам уйдёт, то всё полетит.

Так они сидели там, где жёлтый запах круассанов сплетался с чёрным с лицевой стороны и красным с изнанки запахом кофе, создавая кокон, отделяющий их от темнеющей с каждым днём осени, скользящей по мокрой глине к последней неделе ноября. В первые дни Наташа почти ненавидела Виктора, который отнимал у неё ещё один принадлежащий только ей час, но скоро она привыкла к нему, к его компании. Она открывала дверь, переводила обогреватели из ночного режима в дневной, делала всё то же,