Каждый в своей темнице - Дмитрий Карякин

книгу в мягкой обложке, с заломами на корешке, открыла её на случайном месте и начала читать. Буквы в словах иногда менялись местами, оставаясь при этом на своём месте; иногда осыпались вниз страницы сами слова; иногда Елена Георгиевна продолжала читать с закрытыми глазами, воображая себе прочитанное в полусне. Из одного такого полусна её поднял на поверхность щелчок выключателя в прихожей. Наташа как-то нарочито бесшумно раздевалась, мыла руки в ванной, слишком долго шла в комнату к матери.

— Соседка была, Никиты не было, — без малейшего намёка на вопросительную интонацию.

— Да, — Елена Георгиевна хотела спросить, почему так поздно и почему Наташа не верит, что её сын может зайти к матери, но слишком устала даже для этого.

Наташа уже поправляла подушку, проверяла пролежни, меняла подгузник. Всё это она делала так же быстро, с такой же экономией движений, как и днём, когда управлялась с кофемашиной. К счастью, Елене Георгиевне не приходила в голову такая аналогия, иначе бы она подумала, что Наташа относится к ней уже как к неодушевлённому предмету. К сожалению, так оно иногда и было.

— Есть будешь?

— Нет.

— Ещё что-то?

— Нет.

— Тогда зови, я пойду, — обычно на этом их вечерний диалог заканчивался, но Наташа вдруг спросила: — Устала?

Она сама не поняла, почему спросила — может быть потому что сегодня был хороший день и было много детей в кафе, а может наоборот — день был хуже обычного и сначала был этот будто только что откинувшийся с зоны, а потом ещё тот придурочный с нелепым подкатом про меренги. Хорошо хоть, что завтра оба они точно не придут.

Елена Георгиевна действительно устала. Она даже не смогла ответить, только прикрыла глаза и в очередной раз за сегодня нырнула в сон.

Наташа, верившая в абсолютное превосходство завтрака даже во время ужина, поела омлет с помидорами и прошла в свою комнату, выключая за собой свет. Квартира чёрным котом свернулась вокруг усечёного конуса жёлтого света от настольной лампы.

Белая внутренняя поверхность абажура лампы, которая переезжала вместе с Наташей начиная ещё со средней школы, была исчиркана разноцветными штрихами гелевых и шариковых авторучек. Наташа протянула руку к пластиковым скоросшивателям, стоявшим в углу стола, и выбрала синий. Она просмотрела последний лист с рисунком, положила перед собой чистый и расчертила его на пять панелей: четыре на верхних двух третях листа и одна большая на нижней.

Первую панель в верхнем левом углу она заполнила не задумываясь, будто перенося картинку из своей головы на бумагу: подвальная комната, освещённая тусклой неприкрытой лампочкой, которая не могла разогнать жирные, очевидно скрывающие паутину, тени в углах; узкое окно, скорее даже бойница, под самым потолком; стены, отвалившаяся штукатурка на которых показывала кладку из необработанного камня с острыми гранями; два ряда словно процарапанных ногтями черт, каждые четыре вертикальных по диагонали пересекает пятая; в дальнем левом углу стоит накрытое липкой даже на вид тряпкой ведро; на сетке кровати в центре комнаты лежит ребёнок: на нём спортивный костюм, руки и ноги притянуты к спинкам кровати пластиковыми стяжками, на голове мешок; рядом с кроватью резиновые сапоги, белый парус яхты на них кажется единственным светлым местом в комнате.

Вторая панель пошла немного медленнее: мы смотрим сзади на троих человек в тёмной одежде, присевших за живой изгородью; колючие ветки кустов ежевики, переплетаясь, образуют буквы неизвестного алфавита, которые складываются в слово, значение этого слова неизвестно, но, очевидно, ужасно; сразу за кустами невидимый ров, судя по тому, как нарисован дальний берег, его ширина метров шесть, если, конечно, все три сидящие фигуры — взрослые; за рвом стена замка, в подвальном зарешеченном окне которого горит свет.

Перед третьей панелью Наташа задумывается и меняет чёрную ручку на багрово-ржавую. Покрытая извивающимися, как черви, волосами толстопалая рука открывает дверь, сбитую из плотно подогнанных друг к другу тяжёлых досок; в звездообразном баббле протяжный «КРА-А-А-А-А-АК».

Руку на четвёртой панели Наташа рисует быстрыми штрихами: эта рука тонкая; кружевная перчатка до середины прикрывает тонкие пальцы с длинными ногтями; рука раскручивает верёвку с крюком; воздух вокруг крюка завивается в спираль; редкие линии сгущаются по мере того, как скорость увеличивается.

Разгоняется и кончик ручки: он делит нижнюю панель по диагонали из верхнего левого угла. Сверху оказывается грязно-кирпичного цвета лестница со стёртыми ступенями, по которым спускаются испачканные чем-то липким, но теперь подсохшим, ботинки на толстой подошве. Снизу крюк цепляется за прутья решётки со звонким «ПЛЯМ!»

Наташа вынырнула из истории и размяла пальцы. Она уже видела, что нужно будет исправить, но решила пока отложить лист и, может быть, посмотреть его ещё раз с утра. Она выключила лампу, разделась в свете фонаря из окна, задёрнула поплотнее шторы и, уже на ощупь, улеглась на односпальную кровать.

***

Меренги сухо потрескивали, остывая на столе. Аггеев раздобыл в зоне коворкинга несколько листов картона, ножницы, скотч и теперь пытался соорудить коробку. Идея параллелепипеда, существующая в его голове, воплощаясь, становилась даже не своей тенью, а чем-то перекошенным, неудобосказуемым, недостойным даже подгоревшего овсяного печенья с горькими чёрными жуками обуглившегося изюма. Особенно обидно было, что поначалу всё шло как надо и коробка получалась не идеальной, но достойной человека, способного на несложный ручной труд. Только последний сгиб всё портил, швы перекашивались, рёбра ломались и приходилось неизбежно брать следующий лист.

Примерно так же вели себя и обрывки мыслей в голове Аггеева. Сутки казались ему бесконечными. Слова рассыпались словно перемёрзший снег, отказываясь слепляться в снежок законченного рассуждения. Даже если бы Аггеев был сейчас в лучшей форме, он всё равно вряд ли бы смог определить, что сделало день таким — разрушение дома или встреча с (Наташей). Он не называл её по имени, она возникала в его голове не как слово, а как единый безымянный образ. Но даже в таком виде он избегал думать о ней, как человек с кариесом неосознанно избегает жевать на больной стороне.

Даже когда картон наконец сложился во что-то похожее на коробку, Аггеев подумал, что «Вот же, наконец получилось. Уже можно и меренги сложить и спать, хватит», не продлевая мысль в завтрашний день, будто опасаясь протянуть руку в темноту, хотя чего уж такого страшного мог он там коснуться.

Ему казалось, что он заснёт, едва коснувшись головой подушки, но, как это обычно бывает, вышло