Каждый в своей темнице - Дмитрий Карякин

class="p1">А особая благодать почему — потому что они другим спастись помогают. Вот те, что сверху в домах падают, они му-че-ни-че-ской смертью кончаются. И все грехи им отпускаются сразу: и собственные их, и отцовские-дедовские-прадедовские. А вот как мы их все дома обрушим, так темница наша подземная и откроется — и мы наверх повыйдем. Не все, конечно, многие сразу в рай попадут. Там ведь наверху дома, которые мимо наших можно было уронить, почти закончились. Это мне тоже тот человек сказал, у него много знакомых, в самом центре тоже есть. Он не только за божественное, но и за подземное знает.

Так что ты не печалься, что под обвал угодил, а печалься, что жив остался. Так бы уже в раю был. Но, может, скоро и будешь. Тот человек мне сказал, что машины новые для подкопов делают — больше домов падать будет. Вот что мне знающий человек сказал.

Звали его как? Вовка, Витька, Васька, может. Не, точно не Васька.

***

Всё это время, слушая условную Галю, Аггеев не останавливался ни на секунду. Он протёр миску лимоном и выпустил в неё белки из всего десятка яиц. Скорлупа их от удара ножа трескалась с таким же звуком (как голова под обрушившейся бетонной плитой), как трескается первый прозрачный лёд на лужах, когда в воздухе одновременно пахнет поздним осенним дождём и снегом.

Когда он взбивал белки с сахаром венчик иногда скрёб по матовому металлу, заставляя морщиться от наждачного звука, но делал своё дело. Сахар растворился в белке, исчез (как стена его дома, погребая под собой мертвецов), как исчезает роса солнечным июньским утром, когда тебе десять лет и ты проснулся на первой неделе каникул не потому, что надо в школу, а потому что в носу щекочет от радости предчувствия бесконечного лета. Белок захватывал пузырьки воздуха, они дробились под ударами венчика (как кости),разделяясь пополам, ещё пополам и так далее, пока не превращались просто в белый цвет. От белого цвета смесь в миске росла, уплотнялась, становилась твёрдой и в то же время блестящей, умножающей свет ламп дневного (а сейчас уже почти и ночного) света. Аггеев перевернул миску над головой и остался доволен тем, что взбитые белки остались на месте. Он даже не надеялся найти кондитерский мешок или шприц, поэтому просто отрезал уголок у полиэтиленового пакета и высадил будущие меренги на два противня, не особо заботясь об одинаковости, потому что считал, что доля хаоса здесь настолько же необходима, насколько недопустима она в случае, например, финансье или макарунов. Аггеев поставил оба противня в духовку и наконец-то сел.

— Долго ждать-то будешь?

— Часа полтора. По цвету посмотрю, по звуку.

— По звуку? Это ка-а-к? — зевнула. — Хотя ладно — смотри, слушай, а я посплю лучше. Тебе-то отходить не советую, люди всякие тут бывают.

— Да ну что вы? Не будет никто у своих воровать.

— Как знаешь. Нет тут своих. Свои ему ещё.

— Придумал тоже, — ворчание продолжалось уже из закрывающейся двери.

Аггеев присел на стул, выдвинул второй из-под стола и положил на

него ноги так, чтобы кроссовки свисали с другой стороны, не касаясь сиденья. Он

хотел привычным движением достать телефон, но он стоял в жилом отсеке на

зарядке. Можно было и сходить за ним, но что-то царапнуло его в предупреждении

про «всяких людей», да и пристроился он на стульях с таким домашним удобством,

что вставать не хотелось совсем. «А ещё зэков так на этапах сажают прямо на

землю, — всплыло вонючим сероводородным пузырём из болота памяти, — так бежать тяжелее, нельзя вскочить быстро». Аггеев качнул головой и оставил эту мысль.

“Хорошо, — подумал он. — Предположим, что эта женщина, имени которой ты так и не узнал, права. Это чушь, конечно, но пускай. Пускай, всё это действительно делается ради спасения. Те, кто живёт сверху, действительно скатываются в дикость, деградируют, а мы вот так их спасаем. Фигня. Не. Как мы спасаем? Кто мы? Я тут вообще при чём? Откуда они вообще взяли про дикость и что это спасает? Они же убивают и тех, кто наверху, и нас. Официально нет, но тебе ведь рассказывал учитель этот. Мало ли. Вдруг всё же официально правду говорят”.

От духовки до Аггеева дошёл сладкий запах.

“Странно. Я не добавлял ваниль, а ванилью пахнет. Всякий раз такое, а всё равно странно. Страннее только то, что соль пахнет ничем и солью одновременно. Даже когда йода в ней нет. Так, ладно, — он повернулся, как будто собираясь улечься на стуле, как приходилось ему иногда делать в междугородних автобусах. — Ладно-ладно-ладно. Полная же бессмыслица. Полная дичь. Кто вообще мог до такого додуматься? Это правильный вопрос, но потом. Надо же с этим делать что-то. А раньше тебя всё устраивало? Нет. Да. Нет, не всё. Чё ж раньше не делал? А как самого коснулось, так забегал, заметался. Чё ты сделаешь? Не знаю. Что-то. Хуё-то! Да придумаю, что-нибудь придумаю. Я же раньше не думал про это вообще с такой стороны. Решу. Допустим, это задача”.

— Допустим, это задача, — повторил он вслух, уменьшая громкость на каждом слове, будто испугавшись своего голоса, которому, как оказалось, уже не мешали сейчас шумы в палатке. — Допустим, — уже шёпотом, зафиксировав взгляд на невидимой даже ему точке в воздухе между лицом и часами на стене.

После этих слов в мыслях Аггеева возникла пустота. Она отсекла задачу, которая теперь провалилась вглубь и даст знать о себе в тот момент, когда меньше всего этого ждёшь. Фокус взгляда перескочил на часы, Аггеев одним движением сбросил ноги со стула, встал, шагнул к духовке и присел, вглядываясь в ряды меренг.

***

Один день Елены Георгиевны продолжался примерно три часа. Остальное время она спала или плавала в полубодрствовании как аквалангист в толще воды. Постоянная волнообразная боль сжимала лимфоузлы, выдавливая из них жизнь, так же, как сама Елена Георгиевна когда-то выдавливала руками молоко из сосков коровы. Теперь её руки находились в непрерывном движении как почти единственная часть тела, которой она ещё могла распоряжаться. Она боялась оставить их лежать неподвижно поверх покрывала, потому что тогда смерти будет легко войти в её тело, замершее и готовое оставаться таким бесконечно долго.

Когда стемнело, она дотянулась до кнопки торшера у изголовья и взяла с тумбочки