Каждый в своей темнице - Дмитрий Карякин

что и раньше, но теперь каждое действие нужно было ещё и для создания обстановки, в которой можно спрятаться и говорить. В разговорах не было ограничений, они могли сказать друг другу всё, что не могли сказать остальным. Почти всё.

— У тебя с мамой как? Ты вроде поговорить с братом хотела в выходные?

— Нууу, поговорила, можно сказать.

— Это как? Поговорила или нет? — Аггеев думал о чём-то другом, автоматически натягивая леску диалога, будто пробуя её на прочность.

— Попробовала. Позвонила пару раз, он не брал.

— Нельзя же так. Что ты одна убиваешься? Мог бы и он помочь.

— Какое. Твоё. Дело? — Леска лопнула. — Это ты, что ли, говно за ней убираешь, а потом весь день этот запах везде чувствуешь? Ты, что ли, ночью просыпаешься, слушаешь её хрип в соседней комнате и думаешь: «Ну хоть бы уже»?. Или это тебя она скакалками резиновыми по жопе била, когда ты не понимал за что, а она теперь и не помнит? Ты, что ли, Никиту под кроватью прятал, когда она от соседа бухая приходила и искала догнаться или переебать кому? Или, может, ты её от реки тащил зимой и потом отогревал у печки? Или твои рисунки она пожгла и леща за каждый прописала? Или, может, тебя она другому соседу за трёхлитровую банку сэма предлагала?

— А он?

— Что-о-о? Вот что тебе интересно? Отказался он, нормальный был, пока на зону не сходил. Но уже к тому времени я большая была, со мной бы мамка не справилась. Как школу закончила — сразу сюда в город переехала. Что там с Никитой потом было — не знаю, самой бы ноги унести. А вот заболела она — и куда деваться — перетащила и её сюда.

Висящая под потолком камера шестьдесят раз в секунду отправляла чёрно-белое изображение кафе по проводам на пульт охраны. Если бы Наташа могла в этот момент видеть изображение на мониторе, то она бы удивилась, насколько сейчас похожа на свой образ в голове. Каждое движение головы, каждый жест рук вызывал волны изменения насыщенности серого цвета пикселей на экране и каждое это движение могло быть перенесено в комикс, без потери реалистичности и без добавления резкости. Пальцы Наташи чертили вертикальные и горизонтальные дуги около лица Аггеева, который отклонялся на стуле, отрывая передние ножки от светлых досок пола. От некоторых слов, которые камера без микрофона не могла услышать, Аггеев морщился как от зернистого скрипа, возникающего, если прижать друг к другу основания двух тарелок и повернуть, увеличивая силу сжатия. Выходя из кафе, он толкнул дверь так, чтобы она захлопнулась с громким «БАМ» в многолучевом бабле, но доводчик проглотил его силу своими гидравлическими внутренностями и вернул только округлое «Ш-ш-ш». «Может, и прав был тот похожий на марабу?» — начало появляться в облачке над головой Аггеева, но это облачко лопнуло, не успев до конца сконденсироваться из утреннего тумана.

***

Заварка в доме родителей была похожа на дёготь. Не то, чтобы Аггеев когда-то смазывал тележные колёса, или вообще видел дёготь, или хотя бы теоретически знал, как его делают. Но во всех книжках, что он читал, крепкий чай был похож на дёготь, и поэтому такое сравнение появилось в его мыслях первым. На самом же деле заварка, по мере того, как она перетекала из чайника в чашку, была похожа цветом и прозрачностью на торфяную воду, бутылочное стекло, вишнёвую смолу, гранатовое ожерелье на смуглой коже.

— Может, всё-таки к нам переедешь? Что ты в лагере как неродной?

— Мам, всё равно пока нельзя, три месяца карантин. Потом посмотрим.

— Дурь какая. Какой же это карантин, если ты прийти сюда можешь и на работу ходишь всё равно. И маски не носишь. Да и откуда там заразе взяться?

— Социальный карантин. Ну ты же знаешь.

— Да что я знаю, это вы молодые всё знаете. Планшет не посмотришь, там опять вылезает? Это всё мошенники с поверхности, я уж и боюсь нажимать — вон, Валентина Петровна в прошлом месяце нажала куда-то и денежки тю-тю.

— Ты же в прошлый раз говорила, что ей позвонили и она код сказала?

— Не-е-е, звонили Татьяне Привагиной с третьего этажа, у неё ещё дочка в магазине на перекрёстке работает. Недавно, говорит, их собрали и объявили, что красной фасоли больше шести банок в одни руки не продавать, но не официально, а так — не пробиваются будто. А про белую ничего не сказали — вот и думай теперь. То ли белой много уродилось, то ли красную всю повывезли и на батарейки поменяли. Летом-то, помнишь, батареек почти нигде не было, а где были — в полторы цены. У нас как раз тогда в пульте села, так я неделю искала — употела по городу ходить, на автобусе ведь не наездишься, мало их стало.

— Мам, мам! Какие автобусы, какая фасоль? Ну принеси планшет, я посмотрю.

— Не нажми только чего лишнего, а то спишется у меня.

— Не волнуйся. А папа где?

— Ушёл куда-то с утра, я не спрашиваю уже. Свои дела у него. Да и не ответит. А что?

— Да просто узнать. Вот, готово. Постарайся всё-таки аккуратнее нажимать.

— Это ты отцу скажи. Он какие-то наклейки ходит отдирает в последнее время. Я-то не спрашиваю, так он сам. Вот вчера, говорит, два квартала очистил.

— Хм. А что за наклейки?

— Да жёлтые такие овальные, на столбах иногда бывают. «Остановите безумие» написано. Недавно будто появляться начали. Не понимаю я этого — какое «безумие», кто «остановите»?

— Так это про дома, наверное.

— Какие дома?

— Как какие? Сверху которые падают.

— А ну если так, то отец правильно срывает. Хоть что-то правильно делает. А вдруг нет? Вдруг они официальные, вдруг так положено, чтобы наклейки?

— Да не, мам, вряд ли. Они тогда бы плакаты на остановках повесили, как обычно, да и зачем бы им?

— Ну может так. Хоть и сомневаюсь я, что это про дома. Кому это интересно? Все же понимают, зачем это нужно.

— Я вот не понимаю. И раньше не особо понимал, а теперь, как без квартиры остался, так и совсем перестал.

Аггеев плёл и распускал косички из бахромы скатерти. Иногда он поднимал глаза, смотрел на коричневое кольцо остатков чая