Каждый в своей темнице - Дмитрий Карякин

три в закончившееся воскресенье, все с деловыми вопросами) остались неотвеченными, но прочитанными. Можно (на самом деле, конечно, нельзя) было записать голосовое как последний отчаянный шаг к примирению, и Аггеев даже было зажал значок микрофона, но не смог (разумеется).

«Извини, я был неправ и сказал глупость. Можем мы завтра встретиться и поговорить утром?» — он снял маску партнёра по бизнесу, которая и так еле держалась на лице.

Наташа прочитала сообщение почти сразу. Аггеев подождал, пока цифра минут на часах изменится, отложил погасший телефон, некоторое время смотрел в невидимый потолок и снова отвернулся к стене. Лопатками он чувствовал присутствие молчащего телефона и понимал, что не заснёт. Собрав ещё несколько складок на простыне и прослушав несколько десятков шаркающих шагов, он проверил, что на телефоне не включен самолётный режим, а уведомления в чате с Наташей не отключены. Ещё через несколько поворотов и поход в туалет ему показалось, что он мог случайно отключить уведомления, когда проверял, и он проверил ещё раз. Когда он в конце концов решил просто лежать и смотреть в потолок, сосредоточившись на ровном дыхании, телефон завибрировал.

«Говори сейчас».

Аггеев сел в кровати, подоткнув под спину подушку.

«Я ездил на дачу и вспомнил, что там было. Ну всякое с родителями»

«Почему мне должно быть это интересно??»

«Я не сравниваю, но у меня тоже родители не идеальные. Может, ты попробуешь её простить? Недолго же осталось».

«Витя, Витенька, ты охуел? Неидеальные. Ты именно что сравниваешь, а лучше бы не надо».

«И ты именно что сравниваешь. Ты бы ещё вашу дачу с моей деревней сравнил».

«Думаешь летом тебе ремня ввалили и ты жизнь прохавал?»

«Вы тут в городе на всём готовом. А нас как гниды эти под землю загнали, так и мучаемся».

«У вас что раньше, что теперь бетон над головой».

«Извини ещё раз, я не хотел сравнивать. Просто уже столько времени прошло, можно уже как-то и помягче, что ли».

«А у нас земля другая, вода другая, без солнца растёт всё кое-как».

«Бабуля моя ещё помнила как наверху было - рассказывала».

«Ещё и ты с гуманизмом своим. Да всех их надо обрушить и похоронить за такое».

«Нельзя помягче».

«Если ты за этим писал, то зря. Если не за этим, то говори зачем».

«В чем они виноваты? Если из-за них мы под землёй, то те, кто нас сюда загнал, умерли уже давно. Нынешние-то при чём?»

«Но я и правда не за этим. Я все неправильно делал и говорил в прошлый раз».

«Давай попробуем вернуться, где были. Я могу меренги завтра привезти, сделал на всякий случай».

Окно чата оставалось неподвижным. Аггеев несколько раз прогнал его пальцем вверх и вниз, но оно не обновлялось. Хотелось прочитать старые сообщения, но было страшно. Он просто трогал экран, когда он начинал темнеть перед блокировкой. После нескольких циклов он выдохнул в невидимый, поднятый над всеми жилыми отсеками потолок ругательство, которое обращено было одновременно и к нему самому и ко всем в меру безвинным окружающим. Перед тем, как положить телефон на тумбочку, он выключил все уведомления.

«Давай».

Будильник он переводить не стал.

***

Начинать рассказ об алкоголике принято с описания его утра, а точнее пробуждения. Это лучший момент, чтобы показать героя в максимально жалком виде. В самом деле, что может быть героического в пробуждении после вчерашнего? В лучшем случае это холодный пот, смятая постель, лишь отчасти снятая одежда, режущий глаза беспощадный свет, опухшее лицо, наждачный язык в пересохшем рту, бесконечная головная боль, ужас беспамятства. В худшем — лестничная клетка или подвал, канава, пропитанные мочой брюки, желание умереть или опохмелиться ещё до того, как протрезвеешь полностью.

Но бывают моменты не такие яркие, при этом не худшие для знакомства. Вот например, мучительный выбор по дороге домой — завернуть ли в магазин за первой или всё же попробовать сегодня обойтись (со второй таких вопросов уже не возникает). Или пыльная, серая послеполуденная воскресная скука, которая не даёт думать ни о чём, кроме того, как было бы сейчас неплохо накатить, промотать вперёд одинокий вечер, забыться на ночь и оказаться уже в понедельнике. Или тот момент, когда начал с утра, чтобы похмелье было вечером, а не утром, когда есть какие-то дела, какая-то работа, какие-то встречи. Но вот вечер наступает, и ты трезвеешь, находясь в сознании, и получаешь при этом великолепную комбинацию утреннего похмелья и неизбежной дневной скуки.

Именно в таком состоянии и находился Виталий. Завтра его ждали с утра и дела, и работа, и встречи. Сегодняшнее пиво, которое помогло ему перенести этот день, уже не охлаждало, а напротив, добавляло высушенному батареями воздуху температуры. Туман в голове конденсировался и оседал болью в затылке. Виталий лежал на диване, чувствуя, как каждый килограмм его тридцатипятилетнего тела сжимается от желания сбегать за добавкой и одновременно от ужаса, который непременно за этим последует. Телефон на пропотевшем животе завибрировал.

Виталий посмотрел на экран. Ставка на неопределившийся номер, который можно было бы спокойно сбросить, не сыграла.

— Да.

— Нет, не могу.

— Я переведу. Переведу, сказал, — Виталий поскучнел ещё больше.

— Нет у меня сейчас столько. Скоро будут.

— Как только будут, так и переведу.

— Сейчас нет.

— Переведу когда будут, сказал же. — Виталий закрыл глаза.

— Не могу ответить на этот вопрос.

— Не знаю, когда.

— До конца месяца точно.

— Нет, не как в прошлый раз.

— Да, точно.

— Ты меня уже спрашивала, я тебе уже отвечал.

— Поговорю я с ним про оценки.

— Поговорю, да.

— На этой неделе, да. Ну в смысле на следующей.

— Да, точно.

— Точно, говорю.

— Пока.

Виталий уронил телефон на грудь, открыл глаза и с полминуты лежал, глядя в потолок остановившимся взглядом. Резко скинул ноги с дивана, встал, покачнулся, сел обратно и поднялся уже медленнее. Взял с подзеркального столика в прихожей монету, подбросил её ногтем большого пальца, поймал, прихлопнул на тыльную сторону кисти, посмотрел, подбросил ещё раз. Добившись от монеты нужного результата только на третий раз, Виталий посмотрел на кроссовки со шнурками, всунул в шлёпанцы ноги в носках, накинул пуховик и вышел.

Сегодня Виталий уже был в ближайшем к дому магазине, поэтому ему пришлось пройти два квартала, в тщетной попытке сохранить никогда не существовавшее уважение