Каждый в своей темнице - Дмитрий Карякин

***

Наташа согнула иголку и выбросила пустую инсулинку в корзину для мусора.

— А как там твой? — Елена Георгиевна открыла глаза и продолжила прерванный с её точки зрения несколько секунд назад, а на самом деле ещё вчера утром, разговор.

— Какой он мой? — возмутилась Наташа, но продолжила без уточнений, о ком идёт речь, — Да он в движение это странное втянулся. Всё они что-то то в лагерь затаскивают, то из лагеря вытаскивают. И туда хоть понятно, а обратно что оттуда вывозить можно — не пойму. Они же не производят там ничего. Да и ему всё равно как будто. Ему что-то вообще всё в последнее время всё равно.

— Никита так же начинал, — Елена Георгиевна на лекарственной бодрости после укола приподнялась и примяла плечами подушку, — Да ты и не помнишь уже, наверное. Он тоже сначала в город уезжал, вроде как на подхвате. А потом и совсем переехал.

— "А сейчас — вон, смотри, как поднялся", да? Слышала уже сто раз. Что же он тогда помогать не приезжает, раз такой успешный? Даже на сообщения не отвечает, не говорю про звонки.

— Так дела у него. Семья опять же.

— А мы, значит, и не семья? Так что ли?

— Ну деньги же он присылает.

— Толку от них? Я что, время себе на них куплю?

— Так-то и купишь, чего нет? Из кафе ведь можешь уйти, и так хватит.

— Да? А если сейчас он присылает, а потом всё, перестанет слать?

— Вот почему ты не веришь в него? Почему? — Елена Георгиевна сорвалась на громкий шёпот, который был для неё криком.

— Ты зато всем и во всех веришь. Вот и оказалась там, где оказалась. И Витя тоже добром не кончит. Он тоже всем верит. Всем рассказывает про планы свои. Как ещё не взяли его — непонятно. Так вроде тихий-тихий, а как дойдёт до разрушения домов - только держись, не заткнёшь.

— Так он и про тебя разболтает, ты смотри.

— Ну нет, меня-то за что? Я же с ним только разговаривала, спорила даже. Кажется, ни разу не согласилась с ним. Не говорю уж, что не делала ничего.

— Именно, что не делала. Вот донесёт на него кто-нибудь, тебя и потянут — почему мол первая не пришла, куда следует? А? И потянут вас всех дураков, кто знал и не сказал. Кроме того, кто скажет, конечно. А может и уже сказал. И они ждут теперь, пока Витя твой ещё и сделает что-то существенное кроме наклеек. Тогда и потянут вас всех на одном кукане.

— Да не. Не. Что он там такого сделать сможет, чтобы всех тянуть? Один-то?

— Что ты как маленькая? Этим из комитета, им так даже лучше — вреда от него никакого, а пользы хоть отбавляй. Накрыли группу опасных террористов, врагов, вот какие молодцы. Ты подумай. А может твой Витя и сам комитетский, собирает вас, чтобы удобней принять было. Тоже дело возможное.

Уже на предпоследней фразе Елена Георгиевна начинает запинаться, а последнюю и вовсе произносит так, будто после каждого слова стоит точка. Сквозь наполняющий глиной затылок, расплющивающий веки сон, такой же медикаментозный, как и бодрствование, она ещё успевает заметить, как Наташа открывает рот, но не успевает услышать её возражения.

***

Не добившись ничего, рассматривая карту сверху, Аггеев решил спуститься вниз, посмотреть вблизи на склоны и овраги из коричневых горизонталей, плавные границы зелёных (только летом, а сейчас лишь в условных обозначениях) лесов и парков и голубые (никогда такими не бывшие) реки. Главной же его целью была железная дорога, обозначенная на карте чёрно-белой линией, равномерное чередование цветов которой будто должно было передать стук колёс.

"В конце концов, и то машины и это машины," — думал он по дороге от лагеря, — "Никто не знает, как они выглядят, но вряд ли сильно от наших отличаются. Может, и потяжелее ещё. Удобнее всего, значит, по железке их возить."

Если бы кто-то его сейчас увидел, то решил, что Аггеев (защитного цвета плащ, коричневые резиновые сапоги, вязаная шапка, всё с дачного чердака) направляется сейчас, уже хорошо за середину ноября, в лес за грибами. Занятие странное, но более допустимое, чем наблюдение за поездами.

Скорее всего на эту мысль Аггеева натолкнула статья про грибы и их родство с жителями подземелья. Сейчас он шёл по краю лесополосы, собирая рифлёными подошвами и сбивая рукавами липкие, полугнилые листья. Выпавший было снег опять растаял и фигура Аггеева терялась в переплетении утренних сумерек и светло-серых, будто нарисованных твёрдым простым карандашом, ветвей.

Время тоже было выбрано не просто так. Если машины и перевозили по железной дороге, то делать это должны были рано, сразу после рассвета (какой бы он уж не был в ноябре), когда мало кто их может увидеть.

Но восемь лучей железных дорог расходились от вокзала, окружавшего кольцом площадь, и нигде не пересекались. Это всегда казалось Аггееву естественным, но теперь он понял, что поездка, например, из района Север-1 в Северо-Восток-2 почему-то обязательно проходила через центр, будто проектировщики города хотели максимально разорвать связь между соседями.

Он знал, что электрички ходят только до сотого километра от города, дальше начинается полоса отчуждения до того места, где свод подземного пузыря смыкается с плоскостью. Этой области не было ни на одной карте. Где-то там в устьях тоннелей начинались и заканчивались соединительные пути в соседние полости к таким же городам. По этой же области отчуждения проходило, видимо, и кольцо путей, всё-таки соединявшее радиальные дороги, но там, где это было нужно машинам, а не людям в городе. Холмы же самой зоны отчуждения (по слухам, только по слухам) были покрыты минными полями, автоматическими пулемётными гнёздами, колючей проволокой. Людей там не было. Людям там делать было нечего.

Поезд появился со стороны города. Три платформы несли что-то накрытое брезентом того скучного, неопределённого цвета, который получается, если смешать все акварельные краски. Ткань обягивала какие-то углы, выступы, провисала над впадинами. Невозможно было угадать, что под ней находится и даже сам её цвет отталкивал взгляд, заставлял перевести его на другое, тщетно поискать на равнине