Каждый в своей темнице - Дмитрий Карякин

яркое пятно, которых здесь не было и летом. Висящие в воздухе микроскопические капли воды амортизировали стук колёс до едва слышного пощёлкивания и поезд исчез за рядом растущих в болоте возле насыпи деревьев.

Аггеев расчистил от листьев пятачок светлого песка, будто занесённого в эту лесополосу с каких-то дальних берегов, начертил круг и разделил его на восемь секторов железнодрожными прямыми. И без рисунка было очевидно, что если задаться целью разрушить это колесо, то нужно было резать все восемь спиц. Кроме того, перерезать их надо было только тогда, когда все машины разрушения находились в центре. Кроме того, делать это надо было одновременно.

И сразу же, только поняв это, Аггеев начал искать возможность обойтись частичным решением. Он мог бы взорвать одну ветку, если постараться — две. Это уже бы помогло, уже бы замедлило процесс, уже напомнило бы всем, что есть сопротивление, что всё происходящее ненормально. Но в то же время это же и напомнило бы, что никто не может остановить разрушение полностью, что система устойчива к ущербу, что она может восстанавливаться, что она надёжна. И всё же частичное решение было лучше полного тем, что давало возможность успокоить свою совесть, ничего по сути не меняя, а сейчас Аггеев уже не был совсем уж уверен, что хочет всё менять.

Он встряхнулся, сказал себе под нос, что-то похожее на "Брр-р-р-ед" или, может, просто проартикулировал то, насколько он замёрз, стоя без движения, стёр ногой чертёж, отступил назад и скрылся в лесополосе. Свет наступающего дня становился ярче. Сверху летели хлопья снега, сероватые как льняная ткань.

***

Свет становился ярче, но уже нёс в себе неизбежность раннего заката. Ночной снегопад прекратился, насыпав рыхлые укрепления на подоконник и утеплив оконные рамы вдобавок к выпуклым валикам ваты, торчащим из щелей.

Перед Наташей стояла крепость. От круглой, сужающейся кверху стеклянной колокольни с плоской золотистой крышей расходились улицы, вымощенные тёмно-жёлтыми и белыми булыжниками. Между этих улиц стояли многоугольные башни, были в беспорядке рассыпаны болотно-зелёные деревья, похожие на панцири маленьких черепах. За стенами, угольно-чёрными с одной стороны и крощащимися серым камнем с другой, лежали полупрозрачные, заострённые до игольной тонкости, ладьи, сделанные из костей дракона.

Наташа опять проснулась раньше всех. Хотелось есть, но не хотелось, чтобы просыпались взрослые. Они наполняли сейчас дом булькающим храпом, мучительными стонами от похмельных кошмаров и удовлетворёнными вздохами после избавления от газов; сладковато-мыльным запахом перегара и углекислотой. Наташа боялась их даже спящих, хоть утренний страх был лучше вечернего. Вечером приходилось прятаться, сливаться со стеной, быть незаметной для тех, кто, сидя за столом, выковыривал из пепельницы окурки в поисках остатка подлиннее, оставлял после себя сморщенные огуречные жопки, селёдочные кости и корки хлеба. Вечерний страх был похож на непрорвавшийся, пульсирующий болью гнойник, а к утру всё самое плохое уже случалось.

Откуда-то снаружи, из белого утра раздался тонкий комариный звон, он становился всё громче, будто рояльная струна всё пыталась, но никак не могла лопнуть. Звон перешёл в визг, Наташа зажала уши ладонями, но это почти не помогло. Никто из взрослых в доме не проснулся. Струна наконец лопнула и через несколько секунд что-то почти беззвучно упало в снег прямо под окном, а потом крыша дома оторвалась и обрушила внутрь наметённые за ночь сугробы.

***

— Да как ты можешь это помнить? Тебе и шести не было, когда наш дом рухнул.

— Я всё помню. Я ж не пила тогда как ты. И сейчас не собираюсь начинать.

— Как же ты всё помнишь, скажи пожалуйста? Ты ведь помнишь, что зима и снег, а это май был.

— Да ну!

— И как крышу с дома сорвало, будто это в деревне было. А мы ведь тогда жили не в деревне, а в городе и даже не на последнем этаже. Какая там крыша? — Елена Георгиевна помолчала, — Ну, точнее, как "в городе"

***

Дом не был пойман в прямоугольные ячейки сети городских улиц. Рядом с ним не было остановки, на которой можно было сесть в автобус и доехать до центра, ненамного опередив того, кто не стал ждать и пошёл туда же пешком. Нельзя было даже сказать, что дом стоял на окраине, там, где асфальт улиц начинает трескаться, крошиться, постепенно превращаясь в грунтовую дорогу, там, где летом покрывались пылью лопухи и вывешенное на балконах бельё. Даже от этой окраины до трёх домов, среди которых был и наш дом, нужно было идти чуть больше километра.

Эти дома имели какой-то официальный почтовый адрес с нечётными номерами по улице, которую не было видно даже с крыши самого высокого из них, пятиэтажного, но все называли их "Три капрала" (сразу после постройки здесь давали квартиры военным) или "Семь ветров" (пока отлаживали подземную климатическую систему, здесь постоянно дул сбивающий с ног ветер).

Жители домов чувствовали себя как на острове. Зимой, когда снег накапливался в колеях грунтовки, выравнивал дорогу, а потом, в одну ночь заносил так, что найти её можно было только, ориентируясь на сглаженные впадины кюветов, добраться до большой земли было сложнее, чем летом, когда грязь на той же дороге высыхала, покрывалась трещинами, разделяясь на четырёхугольники, под которыми до самой осени сохранялась вода весенних дождей. Да, жители этих домов чувтвовали себя как на острове, но никто из них (по крайней мере никто из взрослых) не проговаривал в своих мыслях "Вот-де, живём мы на острове, будто какие-то пираты или, лучше сказать, туземцы". Взрослым всегда было не до того, чтобы задумываться о своём положении в пространстве сверх необходимого, а необходимо было, к примеру, вернуться из города с работы или добраться в город в ближайший магазин, который был, согласно всем отчётам и классификациям, "шаговой доступности", но только в том смысле, в каком местом шаговой доступности можно назвать любое, не отделённое от называющего непреодолимой преградой. Разумеется, жители домов говорили "в город" и "из города", но точно так же говорили и те, кто жил на окраине, хотя их-то район, вроде, и сам был частью того самого города.

Больше шансов осознать себя островитянами и островитянками было у детей, но им не с чем было сравнивать. Они росли в треугольном дворе, прямоугольных комнатах квартир и бесконечном (по крайней мере, до определённого возраста) поле вокруг домов. Пространство между их микромикрорайоном и городом для них качественно не отличалось от