’Патафизика: Бесполезный путеводитель - Эндрю Хьюгилл

знаком Велосипеда: в самом деле, последний не просто машина, но простейшая модель соответствующей времени Машины. Велосипед превращает Страсть как христианскую метафизику смерти Бога в высшей степени техническую многоэтапную гонку. Велосипед с его цепью и скоростями – это квинтэссенция техники: он охватывает и подхватывает, совершает великий Поворот земли. Велосипед – это рама, наподобие «четырёхстороннего» у Хайдеггера.

Но таким образом, раз уж проблема сложна, объясняется это тем, что у Жарри, как и у Хайдеггера, техника и технизированная наука не довольствуются тем, что влекут за собой сокрытие или забвение бытия: бытие показывает себя и в технике (ведь оно от неё отстраняется) в том виде, в каком оно от неё отстраняется. Но это можно понять лишь патафизически (онтологически), а не метафизически. Вот почему Убю изобретает патафизику, одновременно давая ход планетарной технике: он понимает сущность техники – обнаруживая то самое понимание, которое Хайдеггер неосторожно приписывает национал-социализму. То, что Хайдеггер обнаруживает в нацизме (популистская тенденция), Жарри обнаруживает в анархизме (праваческая тенденция). Можно было бы сказать, что у обоих авторов техника – это место схватки, в которой бытие то теряется в забвении, в сокрытии, то, напротив, там себя показывает или разоблачает. В самом деле, недостаточно противопоставлять бытие и его забвение, бытие и его сокрытие, поскольку то, что определяет утрату бытия, является, скорее, забвением забвения, сокрытием сокрытия, тогда как сокрытие и забвение суть способ, которым бытие себя показывает или может показывать. Сущность техники не относится к технике и «таит в себе возможность, что то, что несёт спасение, поднимается на нашем горизонте». Стало быть, именно завершение метафизики в технике и делает возможным преодоление метафизики, то есть патафизику. Отсюда важность теории науки и технических испытаний как составляющей части патафизики: планетарная техника – это не только утрата бытия, но и вероятность его спасения. […]

Не с лингвистикой надо сравнивать такие начинания, как начинания Хайдеггера или Жарри, а скорее уж с творчеством Русселя, Бриссе или Вольфсона. Различие заключается в следующем: Вольфсон удерживает Вавилонскую башню и пользуется всеми языками за вычетом одного, чтобы создать язык грядущего, в котором этот один должен исчезнуть; Руссель, напротив, пользуется всего одним языком, создавая внутри него омофонные ряды как своеобразный эквивалент другого языка, который посредством сходных звуков будет высказывать нечто совсем иное; а Бриссе пользуется языком, чтобы извлечь из него силлабические или фонические элементы, которые могут присутствовать и в других языках, но говорят одно и то же и, в свою очередь, составляют тайный язык Истока или Грядущего. У Жарри и Хайдеггера есть свой приём, поскольку они работают, в принципе, с двумя языками, заставляя играть в живом языке язык мёртвый, так что живое преобразуется, меняется56.

Англоязычная ’патафизика

Как французская критическая теория постепенно начала всё больше замечать патафизику и выдвигать её на центральное место в нарративе культурной эволюции, так и англоязычный мир начал осознавать её важность. В этот период три критические публикации сделали больше для укрепления её репутации, чем все остальные тексты. Первой в 1958 году появилась монография Роджера Шаттака (1923–2005) «Годы банкетов: Истоки авангарда во Франции, с 1885 г. до Первой мировой войны», включавшая в себя не только описание жизни Жарри, но и дискуссии о патафизике. За этим в 1960 году последовал специальный тринадцатый номер обозрения “Evergreen Review”, озаглавленный «Что такое ’патафизика?», также под редакцией Шаттака. Наконец, в 1965 году были опубликованы «Избранные сочинения Альфреда Жарри», совместно переведённые и отредактированные Шаттаком и Саймоном Уотсоном Тейлором.

Большим плюсом книги «Годы банкетов» стало то, что она была основательным исследованием, написанным увлекательным языком. Её подход также был необычен, для иллюстрации заявленного периода были рассмотрены биографии и работы четырёх авторов – Гийома Аполлинера, Анри Руссо, Эрика Сати и Альфреда Жарри. Подчёркивая принятие Жарри одновременного существования противоположностей, Шаттак писал: «Фрейдисты, сюрреалисты и семантики придавали разное значение неоднозначности; Жарри же рассматривал неоднозначность как стилистическую манифестацию универсального принципа обратимости. В тексте всё наделено неоднозначным смыслом; всё может быть (или стать) собственной противоположностью; не литература, а сама жизнь является величайшим каламбуром; письмо – это оговорка языка. Такой тотальный литературный промискуитет должен был привести к чудовищному» (Shattuck 1968 [1958], 241). Вот с такими мыслями он обсуждал патафизику:

[Жарри] всего лишь дал ей имя и обрисовал в общих чертах. Однако она предстаёт финальным выражением всех его взглядов, так как относится к принципам невинности и кощунства, двусмысленности и абсурда, универсальной обратимости. Они образуют мир, в котором он нарушил свою собственную идентичность и вышел за пределы литературы. Наук пьянства и ’патафизики, однако, ему не хватило, чтобы выдержать собственную тотальную галлюцинацию. В отличие от Руссо или Сати, сумевших дожить до зрелой старости в мире благочестия и чистоты, Жарри был должен умереть, дабы найти красоты «вселенной, дополнительной к существующей». Его смерть в тридцать четыре года положила конец намеренно чудовищной жизни, которая, преобразив всё прочее, сама не имела возможности переместить себя в другое место (ibid., 243).

С точки зрения Шаттака, Жарри совершил «самоубийство посредством галлюцинации», и именно такая комбинация литературы и образа жизни стала сутью патафизики. Это прочтение оказалось привлекательным для зарождавшейся контркультуры самопознания (порой посредством выпивки или наркотиков). Последующие исследователи, включая Мишеля Арриве и Алистера Бротчи, возражали, указывая, что такая трактовка всё же видится им неполной: «Миф Жарри не должен замещаться ни его произведениями, ни его жизнью; скорее, он должен рассматриваться как их неизбежное побочное явление, поскольку он возник из идентичных импульсов с его стороны» (Brothie 2011, 306).

Шаттак вступил в Коллеж ’патафизики в 1952 году, и с публикацией его книги «Годы банкетов» начался его быстрый подъём в иерархии Коллежа. В том же году он стал Регентом Прикладной Матеологии, а вскоре и Проведитором-Генеральным Распространителем всея Островов и Америк (а это высший ранг для англоязычного мира). Его «Сверхпороговая записка» (Shattuck 1960b) вскоре была переведена на французский как “Au seuil de la ’pataphysique” (буквально «На пороге ’патафизики», с отсылкой к раннему сочинению Жарри «Перемычка»). Этот текст более чем все остальные помог пробудить интерес к патафизике в США и до сих пор остаётся самым цитируемым обсуждением упомянутой темы в англоязычной литературе.

В 1962 году Коллеж ответил на такую заинтересованность выпуском этого текста в переводе на девять различных языков. Однако скоро стало очевидным, что такой шаг был весьма спорным, и возражения взглядам Шаттака не замедлили появиться. О характере такой критики говорит следующий отрывок из вступительной статьи к № 0