Русь Волынская до конца XIV столетия - Александр Михайлович Андрияшев

по монастырем и по всем цьрквам вся узорочья и иконы одраша, и везоша погании в землю свою»[599]. Поэтому-то Роман так легко и миролюбиво отнесся к этому несчастному происшествию: узнав о грабеже и разорении Киева, он сейчас же отправился на Рюрика, но у Овруча он получил точные известия о том, как было дело, и не только сам примирился с Рюриком, но и ходатайствовал за него перед великим князем Всеволодом Юрьевичем. Как бы то ни было, но Рюрик примирился со всеми противниками[600] и получил опять Киев.

Мир продолжался недолго. В том же году[601], возвращаясь вместе из очень удачного похода на половцев, они опять рассорились: «…восхотеша ряд положити меж собою, како кто пострадал за Русскую землю, и бысть смятение и брань меж их велика»[602]. Роман схватил Рюрика, постриг его и заключил в монастырь; той же участи подверглись и жена Рюрика и дочь, разведенная жена самого Романа; двух же сыновей Рюрика Ростислава и Владимира он взял с собой в Галич, но вскоре опять выпустил их по требованию тестя Ростислава Рюриковича, великого князя Всеволода. Таким образом, Роман объединил в своих руках три самых сильных и богатых княжества Южной Руси: Галицкое, Владимирское и Киевское[603].

Выше мы сказали, что Елена, мать Лешка Белого, уступила Краков Мечиславу Старому, с тем чтобы он их оставил в покое, но после смерти Мечислава в 1202 г.[604] Лешек опять выступил с своими притязаниями и потерпел неудачу: Краковом овладел сын Мечислава, Владислав Ласконогий. Роман[605] опять выступил в защиту прав Лешка. Окончив свою борьбу с Рюриком, он вступил в польские пределы и уже овладел двумя городами Владислава, когда сам Лешек, убежденный Владиславом, «детск бо бе», стал просить Романа прекратить войну. Роман прекратил военные действия, но потребовал уплаты себе денег за военные расходы и в виде залога Люблин с землей, тянувшей к нему. Владислав не согласился. Война готова была возгореться снова, но тут во время рекогносцировки около г. Завихвоста произошла стычка с поляками, Роман был окружен и убит[606].

Смерть его произвела чрезвычайное впечатление, так она была неожиданна и имела такие важные последствия. О ней мы встречаем известия во всех хрониках и рочниках, касающихся этого времени, и замечательно, что год смерти его почти везде выставлен один и тот же, тогда как обыкновенно датировка, особенно у польских летописцев, очень спутана и колебания дат иногда достигают пяти и даже больше лет[607].

Смерть Романа была тяжелым ударом для всей Южной Руси, но в особенности же много потеряла Волынь; со смертью его она теряла не только защитника своих интересов пред другими князьями, русскими и иноземными, но и охранителя и защитника от нападений и грабежей ятвягов и литовцев, этих половцев Западной Руси. С того времени как волынские князья перестали добиваться Киева, они обратили больше внимания на свои уделы, на увеличение их и защиту от окружающих врагов. Роман в первой половине своей деятельности не принимает участия в княжеских усобицах, он сидит дома, в своем Владимире, и ведет борьбу с ятвягами. Прежде вся борьба против них ограничивалась отражением набегов их, почему о ней не сохранилось никаких упоминаний в летописи в продолжение почти 100 лет (1112–1196). Теперь же Роман сам предпринимает походы на ятвягов, так, более других значительный поход записан летописцем под 1196 годом[608], причем он говорит, что Роман ходил «отомыциваться: бяхуть бо воевали волость его». О других походах летопись умалчивает, но их было очень много, и они всегда были удачны, так что память о них еще целые полвека держалась в народе[609] и, наконец, попала даже в поэму «Слово о полку Игореве»: «А ты буй Романе и Мстиславе, – говорит автор его, – су суть бо у ваю железныя папорзи под шеломами латинскими. Теми тресну земля и многи страны: литва, деремела, и половци сулицы твоя повергоша, а главы своя поклониша под тыи мечи харулужныя».

Погиб Роман в самом пылу деятельности[610]. В высшей степени энергичный, проницательный, храбрый и ни пред чем не останавливающийся человек, он снискал если не любовь, то по крайней мере всеобщее уважение и страх всех врагов своих. Память о нем долго хранилась в народе; летописец вспоминает о нем через 80 лет[611] после его смерти; его смерть служит летописцу и его современникам как бы гранью, от которой они отсчитывают года. Слава его имени гремела не в одной только Руси и у ближайших соседей: чехов, ляхов и т. д. К нему обращается император византийский Алексей Ангел, прося у него помощи против половцев, грабивших Фракию, и Роман помог ему[612], затем тот же Алексей, изгнанный из Константинополя крестоносцами, ищет убежища у Романа; папа Иннокентий ІII предлагал корону, но Роман отказался[613]; он был не в таком положении, как впоследствии его великий сын.

После смерти Романа все пошло назад: междоусобицы между князьями Южной Руси, прекращенные Романом, возобновились с новой силой; боярство, полузадавленное Романом, но теперь не сдерживаемое ничьей сильной рукой и, питаясь массой претендентов на стол, занятый четырехлетним ребенком, развилось до высших крайних пределов, до того, что один из вожаков его успел занять княжеский стол и довольно долго удерживаться на нем.

Галицко-Волынское княжество в XII–XIII вв.

В момент смерти Романа старшему сыну его, Даниилу, было только четыре года. В таких случаях (при малолетстве князя) бывает очень редко, в виде исключения только, что страна остается спокойной. Положение детей Романа было далеко не в числе этих счастливых исключений; напротив того, оно было в высшей степени шатко. Первенствующую роль в Галицкой земле играло боярство, преследовавшее вообще только свои сословные цели и очень мало заботившееся об общем благе. Боярство это находилось при Романе в очень тяжелом положении. Он не щадил его, и только преждевременная смерть помешала ему с корнем уничтожить все притязания этого сословия. Для бояр в высшей степени важно было, чтобы князь находился в известной зависимости от них, чтобы он основывал свои права на княжение не на праве наследства, не на том, что это – его отчина. Даниил не удовлетворял этим требованиям: его отец княжил в Галиче, и он считал Галич своей отчиной и требовал полного повиновения себе. «Князь ваш аз есмь, повеления моего не творите, землю грабите»[614], – говорит он впоследствии галицким боярам. Естественно, бояре стремятся