Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

народов Тобой,

И любимы Тобой и желанны,

Ибо избраны мы умирать пред Тобой,

Превратиться в кровавые груды,

Кровь идущих во Имя Твоё на убой

До поры запечатай в сосуды!

И когда зацветёт эта кровь, как цветы,

И наполнится благоуханьем,

За неё от убийц да востребуешь Ты —

И от тех, кто помог им молчаньем!

1942

С идиш

Перец Маркиш

1895, Полонное (Украина) – 1952, Москва

Хо лахмо[129]

А контрабас зачем звучал тогда?

И без него б в тот день всё так же было!

Одной семьёй шёл городок туда,

Где всех ждала раскрытая могила.

Бил ветер по пергаментным щекам,

И бороды трепал у спуска к яме:

Хо лахмо! – Тот ли это хлеб, что нам,

Завещан был, как талисман, отцами?

Кто голоден – насытится сейчас!

В ров – как на пир! А стол – земля сырая!

Одетый в талес[130] старый контрабас

Один в толпе звучал, не умолкая.

Вот малхамовэс[131], словно страж у ям,

Затмил полнеба чёрными крылами!

Хо лахмо! – Тот ли это хлеб, что нам

Завещан был, как талисман, отцами?

Глотает жадно ненасытный зев,

Земля в крови, земля не просыхает.

И контрабас под свадебный напев

Невест и жён в могилу провожает.

Он помнит всё в предсмертный этот миг:

Веселья звон и грустных песен звуки.

Уже младенца сбросил в яму штык,

И мать, сходя с ума, простёрла руки.

Простёрла руки… Верно, так она

Благословляла свеч субботних пламя.

Хо лахмо! – Вот он, хлеб отцов, сполна

Насытивший нас кровью и слезами!

Так пусть же ярость хлебом станет тем,

Что кормит месть, мечу давая силу!..

А контрабас зачем звучал? Зачем?!

И без него б в тот день всё так же было!

1940

Твоя слеза

Меня к земле твой пригибает взор,

И прерывает мой повинный лепет.

В твоих глазах – мой суд и приговор,

А между век – слезы прозрачной трепет.

В твоей слезе есть свет и глубина.

Она сосуд, наполненный до края.

Не облик мой в ней отражён – вина.

Дрожит слеза, обиду не прощая.

Она не разобьётся, как хрусталь,

Но на ресницах будет серебриться.

В ней целый мир растёт и вширь и вдаль,

Её секрет в твоём зрачке таится.

С испанского

Федерико Гарсиа Лорка

1899, Фуэнте Вакерос (Андалусия) – 1936, Гранада

Романс о луне, луне

Луна, тубероз белее,

к цыганам в кузницу входит;

глядит изумлённо мальчик,

глядит и взгляда не сводит.

Луна раскинула руки,

и пляшет ночью нагая,

своей оловянной грудью

притихший ветер смущая.

– Луна, убегай скорее!

Цыгане придут к рассвету,

и сердце твоё расплавят,

и станут ковать браслеты.

– Смотри на мой танец, мальчик.

Цыгане в дороге дальней;

к приходу их беспробудно

уснёшь ты у наковальни.

– Подковы коня я слышу.

Луна, убегай, скрывайся! —

Одежд моих белых, мальчик,

крахмала их не касайся.

Стучит в барабан наездник,

и скачет тропой безлюдной;

в цыганской кузнице мальчик

уснул и спит беспробудно.

И веки прикрыв, цыгане

идут сквозь ночь и оливы;

проносят бронзовый профиль

своих голов горделиво.

За шумом деревьев слышен

тоскливый крик козодоя;

уводит мальчика в небо

луна холодной рукою.

А в кузне плачут цыгане,

и ветер, спутник бессонных,

под свой напев провожает

в последний путь обречённых.

Сомнамбулический романс

Зелёной тебя люблю я,

зелёных деревьев кроны,

и ветер, и в море шхуна,

и конь на горе зелёной!

Всю ночь она ждёт на кровле,

у низкой ограды стоя;

Зелёные косы, тело,

и глаз серебро ледяное.

Зелёной тебя люблю я!

Как табор, месяц кочует,

и рад ему мир полночный,

и только она тоскует.

Зелёной тебя люблю я!

Как рыба, ночь ускользает.

Созвездьями льдинок иней

рассвету путь пролагает.

Смоковница ранит ветер

зазубренной веткой длинной;

агавы на горном кряже

зелёной грозят щетиной.

Лишь цокот коня не слышен.

И вот, у ограды стоя,

склонилась зелёным телом

она над горькой водою.

– Свояк, я за эту келью

готов отдать вороного.

Отдам за зеркало сбрую,

за шаль – кинжал и подковы.

Свояк, я пришёл из Кабры,

в крови, с нагорья крутого!

– Будь это в моих руках,

сбыться б твоей надежде,

да дом-то уже не мой,

и сам я не тот, что прежде!

– Свояк, дожидаться смерти

хочу среди стен старинных:

в кровати с бельём голландским

лежать на стальных пружинах.

Взгляни же, как чёрной пеной

клокочет у горла рана!

– Три сотни могильных роз

цветут на груди цыгана!

Струится тёплая кровь,

течёт по твоей одежде,

да дом-то уже не мой,

и сам я не тот, что прежде!

– Так дай хотя бы подняться,

на кровлю взойти с тобою!

На кровлю, скорей на кровлю

позволь мне взойти с тобою!

К