Из Яви в Навь - Евгения Владимировна Потапова

— Волос Оксанкин.

Домовой аж подпрыгнул.

— Откуда?!

— Оттуда. У меня каждой девчины есть прядка волос на всякий случай, - она подмигнула домовому.

— Вот никогда про тебя не подумал, что ты таким способна заниматься, — он с удивлением на неё посмотрел.

— Какие мы нежные, — хмыкнула баба Надя. — Совсем позабыл, какой я была пару столетий назад. Еще и не такое делала.

Афоня закатил глаза.

— Ну, ты и ворожея, бабка Ёжка.

Баба Надя не ответила. Она уже пила отвар — медленно, с закрытыми глазами, будто прислушиваясь к чему-то далёкому. Когда кружка опустела, она поставила её на стол и тяжело вздохнула.

— Ну вот. Теперь жди.

— А долго ждать? — поёрзал Афоня.

— Пока Оксанка спать ляжет.

— А если не ляжет?

— Ляжет, — уверенно сказала баба Надя. — Все спят. Даже те, кто думает, что не спит.

— А вдруг она днём ляжет спать?

— И тогда я пойду, — пожала плечами она.

— Вот ведь неопределённость-то какая: сиди весь день и жди.

— А зачем весь день ждать? Занимайся своими делами, да и всё. По гостям только ходить нельзя. А так я сейчас в избе приберусь, да на огород пойду. Или ты думаешь, я брыкнусь там, где стояла, как только она уснёт? — рассмеялась бабушка.

— А вдруг, — надулся Афоня.

— Не переживай, так не будет. Как только она начнёт засыпать, так и меня в сон клонить станет. Я до кровати успею дойти.

— Вот ведь свалилась на наши головы эта ведьма Оксанка, теперь думай, чего с ней делать, — проворчал домовой и исчез.

— В этом ты прав, милый друг, — вздохнула баба Надя и стала прибираться в избе.

Баба Надя закончила уборку, вышла во двор проверить, как там новоявленный кот Баюн справляется со своими обязанностями. К её удивлению, в коровнике царила идеальная чистота — ни мышиного следа, ни паутины. Сам кот, упитанный и довольный, лежал на соломенной подстилке и вылизывал лапу.

— Ну что, охотник, мышей переловил? — спросила бабушка, заглядывая в дверь.

Баюн поднял голову и флегматично блеснул глазами:

— Три штуки. И паука. От вас же еды не дождешься, так голодом и уморите. А я зря, что ли, бока наедал? Мне худеть нельзя. Я тогда всю солидность растеряю.

— Молодец, — кивнула баба Надя. — А корову не пугал?

— Она сама меня испугалась, — обиженно фыркнул кот. — Увидела — и как заревет! Я даже молока не успел попросить. Боднуть даже меня хотела. Её скотница еле успокоила.

— Видать, чует от тебя Навий дух. Ну, ничего, обживёшься. Ты привыкнешь, они привыкнут, и запах чужой от тебя уйдёт.

— А чего Васька ко мне не зашла? Я же слышал, что она приходила.

— А ты чего к ней не вышел?

— Не захотел, — нахмурился Баюн.

— Вот видать, и она не захотела.

Баба Надя ушла на огород сорняки дёргать да ждать, когда Оксанка спать отправится.

Вот и свиделись

Только глубокой ночью бабушку стало клонить в сон.

— Эх, не привыкла я так поздно ложиться, — пробормотала она, укладываясь на кровати. — А завтра, вернее уже сегодня, рано вставать — корову доить. Если бы не Оксана, я бы уже десятый сон видела. И чего люди допоздна делают? Потом вялые и квелые весь следующий день ходят. Ещё и во сне отдыха мне не будет.

— Спи, бабушка, — сказал ей Афоня. — С коровой завтра сами разберёмся. Ты только с этой Оксанкой разберись. Удачи тебе и вернись, пожалуйста!

— Постараюсь, — кивнула она и тут же провалилась в сон.

Очутилась баба Надя в пустой тёмной квартире. В центре комнаты, освещённое бледными лучами луны, стояло инвалидное кресло — старое, потрёпанное, с облезшей краской на подлокотниках. Его колёса слегка заржавели, будто давно не двигались с места. На спинке болталась поношенная шаль, одна её половина свисала до пола. Бабушка огляделась. Около окна заметила женский силуэт.

— Здравствуй, Оксана, — проговорила баба Надя.

Тень у окна медленно повернула голову.

— И тебе не хворать, — ответила ей женщина. — Чего тебя ко мне принесло? На долгие года про меня забыла и не вспоминала, да и я про тебя не помнила, а тут явилась. Чего надобно?

Оксана всё так же смотрела в окно.

— Надобно, чтобы ты в Навь не ходила и работу свою там не делала.

— А где же я её должна делать? — с усмешкой спросила Оксана.

Бабушка Надя вздохнула и подошла ближе. В лунном свете, падающем из окна, она разглядела лицо Оксаны — бледное, почти прозрачное, с тёмными кругами под глазами и жуткими уродующими шрамами.

— Так где я должна делать свою работу? — повторила она свой вопрос.

— Не знаю. На перекрёстке, дома, в церкви, где угодно. Меня это особо не волнует, — пожала плечами баба Надя.

— Тебя не волнует, — хмыкнула Оксана. — Оно и понятно, почему оно тебя должно волновать. Как ты думаешь, удобно ли колдовать на перекрёстке в инвалидном кресле? А до церкви как мне добираться на этом? Всё, что мне доступно — это Навь. Она меня приняла, она меня любит, она мне помогает.

Баба Надя сжала губы, чувствуя, как в груди закипает старинная злость.

— Любит, говоришь? — фыркнула она, указывая на шрамы, оплетающие Оксанино лицо, как паутина. — Это она тебя так «любит»?

Оксана нервно провела пальцами по изуродованной щеке, и в её глазах мелькнуло что-то дикое — страх, ярость, отчаяние.

— Цена была… — прошептала она. — Но я не беспомощная. Не жалкая.

— Ага, не жалкая, — язвительно бросила бабушка. — Сидишь тут в темноте, как падальщик на чужих бедах кормишься. Разве это сила?

— А что ты мне прикажешь делать? Сидеть в четырёх стенах и гулять только на балконе, выживая на нищенскую пенсию? Если бы я знала, что так получится всё, то не побежала бы за ним, согласившись забыть все знания и отказавшись от своих сил. Любовь эта проклятущая. А теперь — ни любви, ни здоровья, ни родных, никого. И ребёнка я тогда не родила — не захотел он его, а я по глупости согласилась на прерывание, думала, что ещё дети у меня будут. Да вот