Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

о ней мало кто писал. Трудно поверить нам, замороченным пропагандой вчерашнего и сегодняшнего дня, что в «Пригороде» – одном из несомненных шедевров Шефнера – ни слова о Сталине и партии, только одно беглое упоминание о Ленине, никаких здравиц и стихов «политбеседного» типа. Вдобавок эта книга глубоко трагической лирики написана так, как будто не было никакого Маяковского и его бесчисленных подголосков, расшатывавших во всех направлениях бедный русский стих. Вот портрет «врага»:

Удар во фланг. Селенье взято. К ночи

Форсирована вязкая река.

И за холмами бой уже грохочет,

А здесь – покой на вечные века.

Исходит алым паром ночь сырая,

Еще дома у станции горят…

И возле подожженного сарая

Лежит убитый вражеский солдат.

Пробит висок, и провисает челюсть,

Дымится окровавленный рукав.

Винтовка – с ним. Он так и умер, целясь,

В предсмертной злобе к прорези припав.

И спрятавшись за черные каменья,

Слегка прищурив студенистый глаз,

Он целится. И на пороге тленья

Он продолжает ненавидеть нас.

Так скупо, взвешенно, почти холодно и в то же время страстно не писал никто – ни Симонов, ни Сельвинский, ни Эренбург, не говоря уже об уткиных всех мастей. Это была совсем другая ненависть, как и другой была любовь Шефнера, которому в годы войны думалось не о том, что предписывалось официальной пропагандой и ее трубадурами, в том числе и от поэзии (помните, у Бродского: «Один поэт подготовляет рапорт…»).

«Безымянным бродягой вступаю я в мир безымянный…». «Пригород» вышел в год постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград», когда рассыпали уже набранные книги Анны Ахматовой и Арсения Тарковского, Георгия Шенгели (тогда я еще не знал, что две книги Ахматовой были отпечатаны и пошли под нож, а «Панцырь» Шенгели был отвергнут уже в рукописи. – В. М.) и Всеволода Рождественского, тоже писавших о войне, о любви, о смерти «не так». Критика обошла «Пригород» молчанием – можно сказать, что автору повезло. Годом позже таких стихов о войне ему бы просто не простили.

Осмелюсь предположить, что после «Пригорода» поэту пришлось, мягко говоря, несладко. Написать к тридцати годам книгу такого высочайшего (без преувеличения!) уровня и остаться самим собой, не скатиться в самоповторы, а найти новые слова – это уже подвиг. А кроме того, наступили слишком трагические дни, когда именно трагической поэзии было отказано в праве на существование. Почти десять лет Шефнеру как будто не писалось. Были стихи и книги, о которых он сам предпочел забыть: газетная передовица, облеченная в стих à la Кирсанов, – это не для нашего героя. «Взморье» (1955) и «Стихи» (1956) показали, что «первая манера» Шефнера прошла безвозвратно.

«Новый Шефнер» начался «Нежданным днем» (1959) и «Знаками земли» (1961). Безысходно-трагическое мироощущение, несколько даже подчеркнутая «честность с собой» в восприятии жестокого и враждебного мира сменилась мудрой иронией и снисходительностью ко многому и многим – но не всепрощенчеством и не умиротворенностью. Если «ранний» Шефнер действительно мог показаться поэтом «вне времени и вне пространства», то теперь он обильно уснащал свои стихи современными реалиями:

Я вверяю себя трамваю,

Я гляжу на экран кино —

Эту технику понимая,

Изумляюсь ей всё равно…

И где-то в работе бессрочной,

Что к легким успехам глуха,

С наукой смыкается точной

Точеная точность стиха…

Но вместе со старым поэтом, жившим в те годы в Париже, Юрием Терапиано, он мог бы повторить:

Мне что, с Евтушенко кричать о кубинском притоне,

О Мигуэлях и Кастро, поверивших в СССР,

Иль на футуристическом саксофоне

Чертить с Вознесенским параболы огненных сфер?!

В шестидесятые годы расцветает дарование Шефнера-прозаика, настолько необычное и значительное, что оно требует отдельного обстоятельного разговора. «Имя для птицы» и «Сестра печали», вне всякого сомнения, войдут в число лучших книг о двадцатых годах и о войне. А многие любители фантастики даже и не догадываются, что столь любимый ими автор «Скромного гения» и «Девушки у обрыва» еще и пишет стихи, да притом такие замечательные. Проза Шефнера – не «проза поэта» в привычном понимании этих слов, вынуждающем относиться к ней с оттенком снисхождения. Это – равноправная ипостась его гения, органически связанная с поэзией, но вполне независимая от нее.

«Стихи» (1965), «Своды» (1967), «Запас высоты» (1970) – вехи, как принято говорить, большого пути. Шефнеру грозили многие опасности – впасть в бодряческий тон, прорывающийся в некоторых стихах шестидесятых, или в лирическую банальность, доказывая в задушевных (уж этого не отнимешь!) стихах, что «дважды два – четыре», а Волга впадает сами знаете куда… Шефнер не раз публично признавался в своем неверии в Бога (а попробовал бы он публично признаться в обратном!) и в то же время писал что-то совсем не казенное:

Ты всё снился себе, а теперь ты к нам заживо взят.

Ты навеки проснулся за прочной стеною забвенья.

Ты уже на снежинки, на дымные кольца разъят,

Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья…

«Северный склон» (1980) и книги избранных стихов «Личная вечность» (1984) и «Годы и миги» (1986) обозначили новые тенденции в поэзии Шефнера, связанные, как это нередко бывает, с возвращением к мыслям и настроениям ранних лет. Это не отказ от прошлых достижений ради позапрошлых и даже не переоценка ценностей – это мудрость, впитывающая в себя всё прожитое и пережитое. Романтики и оптимизма в новых стихах явно поубавилось. Считать ли это достоинством или недостатком? Не знаю. Не берусь ответить. Годы, возраст? Да. Но не старение, не дряхлость, не прохождение своего апогея с долгим догоранием заката! Современники уходили один за другим – многие, не оправдав надежд, не написав ожидавшихся от них стихов.

Тех, кого на войне не взяла война,

На мушку берут года.

Мы живем – живые среди живых,

Но друзей уже многих нет…

Шефнер умеет не путать память с ностальгией, не жить вчерашним днем, но прозревать его в сегодняшнем:

Нет, не в минувшем счастье. Но видней

На склоне лет и на исходе сроков

Спасительная бедность давних дней,

Незамутненность жизненных истоков.

Так и Борис Садовской повторял – в полном молчании вокруг него – в конце тридцатых