Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

Это, так сказать, «третья манера» Шефнера, простирающаяся до наших дней. После собрания сочинений в четырех томах (1991), увы, оборвавшегося на втором томе (тома 3 и 4 вышли в 1995 г. – В. М.), он, кажется, не выпускал новых поэтических книг, хотя подборки стихов каждый год появляются в некоторых журналах, занятых не только «журнальной войной» и даже вспоминающих про поэзию.

В стихотворении «Заказ художнику», написанном полтора десятилетия назад (в 1978 г. – В. М.), сам автор говорит:

Подытожь меня, художник,

Сотвори на склоне лет

Из набросков всевозможных

Мой законченный портрет.

Пора писать портрет Шефнера настала. Прежде всего потому, что этот гениальный поэт совершенно не оценен современниками, хотя более чем полвека жизни в литературе – это очень много. Пора сказать, не пользуясь юбилеем как поводом и не боясь красивых слов: Вадим Шефнер – единственный ныне живущий классик русской поэзии, чье место уже определено не только во времени, но и в Вечности – рядом с Блоком и Брюсовым, Ахматовой и Пастернаком, Цветаевой и Тарковским, Заболоцким и Шенгели. Шефнера знают гораздо меньше, но эстрада или экран телевизора, тиражи и «покупательский спрос» – конечно, не показатели. Ушли в забвение Грибачев и Щипачев, только заядлым «шестидесятникам» вспоминаются Слуцкий и Межиров, изо всех сил напоминают о своем существовании новыми эскападами Евтушенко и Вознесенский, и даже кумиры ранней перестройки Парщиков и Жданов куда-то закатились.

А Шефнер пишет. К концу восьмого десятка рука мастера не ослабела. Он по-прежнему верен себе, он «друг своих друзей», он не поступается ничем – он мудр и опытен, но по-прежнему молод. Автору этих строк, совсем еще молодому человеку, часто бывает не по себе в наши окаянные дни. Но хочется жить, дышать, любить (и ненавидеть тоже – ведь не всё достойно любви в этом лучшем из миров), когда вспоминаешь о том, что в одно время с тобой живет, дышит, любит и слагает прекрасные стихи русский поэт Вадим Сергеевич Шефнер. Сними с полки томик в зеленом или сером переплете, книжечку на пожелтевшей бумаге:

В твоем краю туман ползет по кочкам,

Росой и тмином тянет от полей,

И кошкою, свернувшейся клубочком,

Спит облако над крышею твоей.

И вспыхивают тихие зарницы,

И зреет рожь, и отдыхает сад,

И словно утомившиеся птицы,

На ветви сев, большие звезды спят.

Мой поезд мчится, дождь по крыше хлещет,

От скорости шатается вагон,

И ночь, к стеклу прижатая, трепещет,

Как черный исполинский махаон.

Стучат колеса гулко и нестройно,

Но и сквозь дождь, сквозь версты слышу я,

Как ты спокойно дышишь.

Спи спокойно,

Счастливая бессонница моя.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Честно говоря, ответа я не ждал. Но Вадим Сергеевич ответил – 6 июня того же года, через несколько дней после дня моего рождения. Лучшего подарка я не мог себе пожелать. И вспомнил слова Гумилева о Блоке: «Представьте себе, что вы разговариваете с живым Лермонтовым».

Дорогой Василий Элинархович!

Получил Ваше письмо и статью обо мне (в газете «Подмосковье»). Тронут Вашим вниманием! Спасибо Вам! И письмо, и статья порадовали меня Вашим добрым и вдумчивым отношением к моей работе. Только иногда, в некоторых строчках, Вы слишком уж добры ко мне – и по доброте душевной возводите меня в слишком высокий ранг поэтический, коего я не заслужил.

Из письма Вашего я понял, что Вы с уважением относитесь к Брюсову – поэту ныне полузабытому (несправедливо). Я ему многим обязан. Об этом я упоминаю в своей автобиографической повести «Бархатный путь», которая напечатана в только что вышедшем № 4 нашего питерского журнала «Звезда».

Не обижайтесь краткостью моего письма и не удивляйтесь моему странному почерку. Я перенес глазную операцию, которая спасла меня от полной слепоты, но вижу я плохо, читаю с помощью лупы, а «натуральный» мой почерк стал таким неудобочитаемым, что я и сам его с трудом разбираю. Поэтому письма пишу эдакими полупечатными буквами. А на машинке письма писать не люблю, – это как-то казенно выглядит.

Всего Вам доброго на многие годы вперед. Да будет так!

С дружеским уважением

Ваш В. Шефнер

Петроград

6. 06. 95

Надо ли долго говорить, что значило и значит для меня это пожелание. Письмо я увез с собой в Токио – как талисман. Теперь оно всегда со мной. Добавлю, что за прошедшие двадцать с лишним лет мое отношение к творчеству Вадима Сергеевича не изменилось.

Что касается «третьей манеры», то приведу лишь одно стихотворение – вечно актуальный «Столыпинский вагон» (15 августа 1989); хочется дать ему подзаголовком заглавие другого позднего стихотворения Шефнера – «Совет историку»:

Вагон-тюрьма, вагон-разлучник,

Непобедимая беда,

Он многих, даже самых лучших,

Отвез – вы знаете куда.

Теперь, забыв про все вокзалы,

От магистралей вдалеке,

Он, одряхлевший и усталый,

Стоит в замшелом тупике.

Я вижу седину железа —

Наплывы ржавчины на нем…

– Ты будешь на куски разрезан,

Тебе пора в металлолом!

И слышу голос запредельный:

«Зря торжествуешь, пустозвон!

Вагончик болен не смертельно,

Ремонта ожидает он.

Знай: после всех благополучий

Нагрянуть могут холода.

Помалкивай на всякий случай,

Чтоб не уехать кой-куда!»

Вадим Шефнер умер 5 января 2002 г., не дожив недели до 87-летия. Через год, под утро мне приснился странный сон.

Сестра Печали – так Вадим Сергеевич назвал повесть о своей первой любви. А в моем сне так звалась сама эта первая любовь. К тому же она была не только его, Шефнера, первой любовью, но и моей собственной. Я обнимал ее, и мы оба плакали навзрыд, в голос. Потом кое-как успокоились, и я начал рисовать на замерзшем стекле, которое выходило на зимний пруд с заснеженной поверхностью. Наяву я никогда не умел рисовать так хорошо. «Вадим тоже любил рисовать на стеклах, – сказала Она. – Теперь он почти слепой, не рисует, да и рисунков уже не видит. Но есть художник, который рисует точь-в-точь