Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

мир, где рухнул Третий Рим», – и проставил дату «1991». Не берусь оспаривать авторскую волю, но и не могу принять замену, на мой взгляд, ослабившую стихотворение в поэтическом отношении и немного исказившую в историческом. Его сила – в том числе в удивительно точном отражении и сильном поэтическом переживании конкретного момента, причем момента переломного или, как тогда говорили, судьбоносного. Рискую судить об этом как один из первых слушателей и читателей. Прошло более четверти века, а я до сих пор не знаю лучшего стихотворения о том времени. Дорожил им и сам автор, сделавший его финалом своей первой изданной книги «Неизвестность».

В конце 1991 г. в жизни Мосешвили произошла значительная перемена – его пригласили работать на радио, где оказались востребованы энциклопедические знания, умение вести беседу (слушателю казалось, что обращаются лично к нему), артистизм и редкой красоты голос. Появилась возможность рассказать широкой аудитории о любимых поэтах и музыкантах, возможность диалога с лично незнакомыми людьми, которые узнали и полюбили «дядю Гошу» благодаря передачам «Эха Москвы», потом «Говорит Москва» и Христианского церковно-общественного канала. Его программы «Когда мы в Россию вернемся» и «Русская аргонавтика» – благодаря превосходному чтению, дополнявшему интересные и информативные рассказы, – заметно прибавили поклонников поэтам Русского зарубежья. Однако собственные стихи оставалась если не невостребованными, то неоцененными по достоинству. В конечном счете Мосешвили был прежде всего поэтом, а литературоведение, переводы и радиожурналистика оставались приложением к стихам.

22 июля 1997 г. в Центральном доме художника на Крымском Валу в Москве состоялась презентация «Неизвестности». Происходящее напоминало концерт: во всяком случае, музыки звучало больше, чем стихов. Музыка была превосходной, но пишущему эти строки (я сидел в зале) было обидно за стихи. Прочитав, их нельзя было не полюбить. Прочитав… но на книгу, выпущенную небольшим тиражом в маленьком издательстве, появилась всего одна рецензия – в нью-йоркском «Новом журнале». «Нетусовочный» и «не-пробивной» автор остался известен тем, кто и так знал его.

Говори, но кто тебя услышит?

Помнишь ли двенадцатый псалом?

Где душа холодным небом дышит,

Согревай себя своим теплом.

Там, где ветер вьет пустые гнезда,

Милостыни просит старый век,

В городе, где окна, снег и звезды,

Выпроси теперь себе ночлег.

Вымоли теперь себе поблажку,

Карандаш, бумагу и табак…

Оборвав последнюю затяжку,

В легких задохнется полумрак.

И когда, как дым, твоя обида

Станет мертвым нынешним числом,

Выучи урок царя Давида —

Горестный двенадцатый псалом.

Ледяным лучом сердечной боли,

Скорбью дня и ночи на земле:

«Господи, услышь меня. Доколе

Будешь забывать меня во мгле?

Надо мной глумится враг лукавый,

Вестью о спасении Твоем

Ныне просвети мя, Боже Правый,

Дабы не уснул я смертным сном».

Что теперь? Что скажешь, брат бродяга,

Книгочей, курильщик, брат простак…

Что тебе осталось – ночь? Бумага?

Карандаш? Молчание? Табак…

Тихо шелестит истлевшей тканью

Тьма – и пахнет кровью нашатырь…

Пепел… звезды… ветер… снег…

                           Молчанье.

На столе – раскрытая Псалтирь.

Во второй половине девяностых Мосешвили написал мало, но счастливые перемены в жизни дали ему мощный импульс: в самом конце девяностых и в «нулевые» появилось много новых стихов. Работая над ними и возвращаясь к старым, он начал составлять книгу, которую хотел назвать «Стихи из времени». Автор так и не подготовил окончательный текст для печати, хотя охотно читал стихи из нее не только друзьям, но и публично – во время совместных выступлений с музыкантами. Поэтическая манера изменилась мало, разве что стало меньше риторики (в хорошем смысле) и больше мудрой умиротворенности (в наилучшем смысле).

Ты не слышишь горестного блюза

Над глухим молчаньем черных дней.

Ты одна – жена, подруга, муза,

Мир живет улыбкою твоей.

Всё пытаюсь – бе́з толку – успеть я

За тобой, волнуясь и спеша…

Где-то, в восемнадцатом столетье

Заблудилась чистая душа.

Ты не помнишь зла, не любишь фальши,

Слава для тебя – лишь звук пустой.

Тихим шагом ты уходишь дальше

Тех, кто так, как я, бежит. Постой.

Объясни, как всё это случилось?

Но, скорей, здесь случай ни при чем,

Человек мой, ангел, Божья Милость,

Солнечным сверкнувшая лучом!

Ты в прошедшем, будто в настоящем,

Ты легко живешь и здесь и там,

И во сне твоем, над миром спящим

Сам Господь идет по облакам.

Ночь темна. Несет осенний ветер

В мир иной последнюю листву.

Но пока еще на этом свете

Есть твоя улыбка – я живу…

«Свидетель крушения империй», «невольный очевидец темных дел и современник нескольких поэтов» чувствовал себя «бедняком, что равен королю» и всё чаще благодарил Бога за свою судьбу. Зоркости и иронии не убавилось. Полтора десятилетия назад он писал:

Волны русской эмиграции:

Первая, вторая, третья…

Из Америки и Франции —

Сквозь двадцатое столетье.

Из Бразилии, Италии,

От Белграда до Берлина

Через Чехию – и далее

От Торонто до Харбина

Волны и воспоминания,

Деревушки и столицы,

Кровь, разрушенные здания.

Смерть. Невидимые лица.

Стали ротмистры, полковники,

Что вчера звенели шпорами,

Пахари, купцы, чиновники —

Малярами да шоферами.

Стали те, кого колоннами

Гнали в плен, кто жил под немцами,

Лицами перемещенными,

А потом – невозвращенцами,

А потом – правозащитники

И последние поэты,

Все фарцовщики и критики

Собрались на берег Леты.

Тиснут, я боюсь, издание

В красно-черной типографии:

«География изгнания»

Для детишек русской мафии…

Где радетели кондовые

Будут петь о славе нации…

А потом нахлынут новые

Волны русской эмиграции…

Другое предсказание пока не сбылось, но задуматься стоит:

Выходит странная оказия

И не случайная, наверное.

Боюсь, однажды Руссо-Азию

Постигнет участь