Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

«Признаниях» «несколько самых блестящих суждений, которые когда-либо произносились об обеих странах». Не любивший Вирека А. Кроули и позже считал «Признания варвара» «возможно, самой умной книгой, написанной американцем о Европе».

Упрочению положения Вирека в литературном мире способствовала служба заместителем редактора журнала «Current Literature» (1906–1915): он участвовал в написании обзоров текущей поэзии, но все они публиковались анонимно, так что точно определить их авторство невозможно. В конце 1910 г. он стал одним из инициаторов создания Американского поэтического общества и летом 1911 г. прочитал в Берлинском университете лекцию «Америка – страна поэтов»[138].

«Он был самоуверенным и непослушным “золотым мальчиком”, – вспоминала поэтесса Б. Уэгстафф в 1954 г. – Сумасброд для глупцов, гений для интеллектуалов. Яркий и загадочно очаровывающий, зловещий (поза!), смелый в речах и в стихах, он был прирожденным иконоборцем и одновременно, в основе своей, классицистом, благодаря невероятным познаниям в области истории и искусства. Он бурлил остроумием на собраниях и в разговорах тет-а-тет. Его память была невероятной, обаяние разливалось на окружающих. Он обладал редким даром озарять всех, кого встречал. Его творческая энергия была заразительной, воображение – великолепным. Дж. С. В. был невысок, с золотыми волосами, одновременно задумчив и агрессивен, нежен и безжалостен, исключительно честен и притом уклончив, романтик и реалист. Он пылал внутренним огнем бесспорного гения. Став однажды другом, он оставался им навсегда. Одержимый эротикой, его ум был ненасытен, хотя он отличался – и отличается до сих пор – робостью и мягкостью юной девушки».

В предисловии ко второму сборнику стихов «Свеча и пламя» (1912; The Candle and the Flame) Вирек провозгласил: «Современная Муза находится в том же положении, что и женщина: она должна освободиться от сентиментальности, не превратившись в очкастую и бесчувственную старую деву. Она должна стать интеллектуальнее, не жертвуя чувственностью».

Возможно, сущность всех страстей —

    Лишь факел, что зажгла сия

Фантома длань, чтобы верней

Найти Верховного над ней,

    Кто тайны знает бытия

В пронзённой ветром темноте.

Любовь есть Пламя, мы – Свеча

    Угаснет свет наш, но Любовь

Живёт, бессмертна – улуча

Тот миг, когда устанем, он

    Оставит нас, раздув огонь

В мужлане или принце вновь.

От знанья с похотью он был

    Рождён до нас, и всё равно

Ему, что́ нам предрешено,

Когда остынет жар ланит,

И будет кубок твой пролит,

А мой угаснет сердца пыл.

Нет, милый, ты не позабыл,

    Что ты ли, я, дурак ли, плут,

    Всего лишь инструменты тут

Каких-то злых вселенских сил.

Пусть ярость без границ кипит —

    В вино влей диких маков сны:

    Мы святы лишь когда пьяны

И лишь в безумье память спит!

Сборник упрочил «декадентскую» репутацию автора: более совершенный в литературном отношении, чем «Ниневия», он был принят намного прохладнее. Особое неприятие вызвали стихи, в которых виделись гомосексуальные мотивы, точнее, признание за «любовью, не смеющей назвать свое имя» права на существование. Они были далеко не главными в книге, но Таун перекрестил ее в «Скандал и позор»: «The Scandal and the Shame» вместо «The Candle and the Flame». Риди в статье «Лебединая песня Сильвестра Вирека» резко отозвался о ней с точки зрения как содержания («поэтическое евангелие гомосексуализма»), так и формы: «Его стихи страдают от того, что уже были написаны ранее, – прежде всего Суинберном, Уайльдом и Россетти»[139]. Ле Гальенн саркастически заметил, что Вирек «увы, родился слишком поздно. За последние двадцать лет буржуазию так часто “эпатировали”, она настолько объелась ужасов и привыкла к “странным грехам” порочных римских императоров, что ей смертельно надоели Содом и Гоморра, Лесбос и Саломея»[140]. Поэт и критик У. Брэйсуэйт осудил книгу за «неприличие»: «Предупреждаю мятежных юнцов, не испытывающих почтения ни к жизни, ни к традициям поэтического искусства. Тратить зазря способности, которые могли бы сослужить добрую службу литературе и жизни, – аморально»[141].

Не все отзывы были отрицательными. Ранее похваливший «Ниневию», экс-президент Т. Рузвельт откликнулся на присылку сборника письмом. «Оно содержало похвалу, – вспоминал Вирек, – и сообщало критические замечания. Особенно запомнилась одна фраза. “Мне понравилось в книге всё” (цитирую по памяти) “кроме отсылки к Уайльду. Возможно, это из-за некоего атавистического пуританизма во мне…” Атавистический пуританизм! Какое восхитительное выражение! Человек, который может говорить о своем пуританизме как атавистическом, в мозгу уже не пуританин». По мнению индианаполисской «Star», «книга приближается к великой поэзии больше, чем что-либо появившееся в последнее время». Критик М. Монахэн выразил надежду, что сборник «снова возбудит интерес на обоих континентах, поскольку Вирек считается первым подлинным голосом Америки в поэзии после Уитмена и По», но резонанс в Европе оказался невелик – мода радикально поменялась.

1912 год принято считать годом «поэтического возрождения» в Америке, которое связывают с дебютами имажистов и с появлением журнала «Poetry», с признанием поколения поэтов, самыми яркими звездами которого стали, с одной стороны, Э. Паунд и Т. С. Элиот, с другой – Э. Сент-Винсент Миллей и В. Линдсей. В нем доминировали авангардисты, представители новой поэзии и новой поэтики, с которыми у Вирека не было ничего общего. Находившемуся в зените славы 28-летнему поэту грозила участь стать «вчерашним днем». Не принимая новшеств имажистов и считая свободный стих «уцененной прозой», он чувствовал, что перемены грядут и что исход окажется не в его пользу, хотя храбро заявил в предисловии к «Свече и пламени»: «Я слишком обогнал процессию американской жизни, чтобы сделать еще шаг вперед. Присев на обочине, я буду ждать, пока Америка догонит меня. <…> Младшее поколение уже стучится в двери. Пусть же они отворятся! Поэтическая молодежь Америки, эта книга – мой прощальный подарок тебе». «К несчастью, – констатировал его друг Льюисон двадцать лет спустя, – поэтическая манера Вирека, в духе французских и поздневикторианских английских декадентов, уже находилась на грани угасания и в последний раз засверкала в Америке и в нем. Ныне трудно представить себе что-то более старомодное».

Назвав Вирека «самым выдающимся и влиятельным американским поэтом периода, непосредственно предшествовавшего расцвету нашей национальной выразительности», Льюисон видел в нем завершителя «переходного» этапа: «Сегодня вряд ли кто-то станет отрицать, что Вирек был самым выдающимся американским поэтом между 1907 и 1914 годами и что хору граничащих с лестью восторгов, которыми встречались его книги, противостояло всего лишь несколько голосов. <…> Вирек как человек и художник оказал раскрепощающее влияние на американскую