Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

находился в тюрьме за антивоенную пропаганду. 4 октября 1924 г. Дебс писал издателю: «Большой радостью для меня стало то, что вы отодвинули плиту склепа, в котором власть имущие с Атлантического побережья погребли имя и славу величайшего американского поэта Джорджа Сильвестра Вирека. Его гений блистательно сиял американскому народу, пока не пришла война, точнее бойня, во время которой люди превратились в зверей, немцев приравняли к выродкам-гуннам, и вся убийственная мощь преступных военных вождей обрушилась на Вирека, бесстрашного и прямого, сохранившего в неприкосновенности свою человеческую цельность. Он отказался кланяться в ноги Уолл-стриту. Он осудил войну с нашей стороны как преступление против нашего народа, а потому был обречен на одиночество и молчание. Вы пришли ему на помощь как раз вовремя»[148].

Иной была реакция «поэтического цеха». В журнале «Poetry» М. Светт, представлявшая молодое поколение, объявила его устаревшим стихотворцем, которого «трудно принимать всерьез» и «невозможно читать, не теряя терпения»[149]. Поэт ответил письмом в редакцию, обвинив рецензента в «поразительном недостатке критического понимания, психологической интуиции и исторической перспективы»: «Она не понимает, что я куда более современен в мыслях и в стихах, чем упражняющиеся в так называемом свободном стихе»[150].

Еще до мировой войны Вирек задумал новый роман в надежде на большой успех. Героем был выбран Вечный Жид – но не Агасфер предания или классической литературы, бесприютный старец, гонимый волей Христа и молящий о смерти как об избавлении, а вечно юный, полный сил человек, не знающий не только смерти, но старости и немощей. После первых набросков автор усомнился, хватит ли у него сил на эпическое полотно, доходящее до современности, затем начало войны отодвинуло литературу на второй план. Вступление США в войну и сокращение журналистской работы вернули Вирека к замыслу. В январе 1918 г. он показал первые главы рукописи «Исаак Лакедем» (одно из имен Агасфера) своему другу, немецкому прозаику Х. Х. Эверсу, жившему в то время в США, и предложил соавторство, но после интернирования Эверса и его возвращения в Германию проект пришлось отложить. Вирек снова обратился к нему в 1924 г., откликаясь на предложение издательства «Stratford», и одновременно посвятил в замысел Х. Ливрайта – самого передового издателя тогдашней Америки. Ливрайт отверг рукопись; в «Stratford» Виреку предложили переработать ее вместе с беллетристом П. Элдриджем.

Со слов соавторов Э. Герц описал работу над книгой, получившей название «Мои первые 2000 лет. Автобиография Вечного Жида» (My First Two Thousand Years: The Autobiography of the Wandering Jew): «Отрывистый, слишком логичный и местами грубоватый стиль оригинальной рукописи требовал смягчения, сглаживания углов. Элдридж начал править написанное Виреком, придавая ему более мягкий оттенок. Вирек разработал план каждой главы и всей книги. Из обсуждения плана выросли события и персонажи. Там и сям Вирек добавлял яркие выражения, вроде “бесконечно длившееся нестерпимое удовольствие”, которые считал важными для раскрытия замысла. Дома Элдридж писал главу и затем читал ее соавтору. Иногда Вирек принимал написанное, но чаще они принимались биться, пока глава не меняла форму. Элдридж снова переписывал ее, и оба заново подвергали текст критическому рассмотрению. Попытка смешать два разных литературных ритма удавалась не всегда. Элдридж отказывался браться за какие-то главы, и тогда Вирек сочинял первый вариант. <…> Вклад одного невозможно отделить от вклада другого. Они были родителями, книга – их ребенком». «В наших интеллектуальных отношениях, – пояснил Вирек, – я был отцом, творческим началом. <…> Общий замысел мой, исполнение – по большей части, но не целиком – его»[151]. Добавлю, что на всех книгах фамилия Элдриджа стояла второй.

Роман начинается с того, что в афонский монастырь приезжает Исаак Лакедем, человек неопределенного возраста и национальности, в сопровождении «восточного» слуги по имени Котикокура. Его пригласил настоятель, чтобы познакомить с двумя психоаналитиками, немцем и англичанином, которые погрузили гостя в гипнотический сон. И он рассказал, что был офицером стражи Понтия Пилата, носившим среди римлян имя Картафилус («привратник»), тем самым, который не дал Иисусу отдохнуть по пути на Голгофу и услышал: «Ты будешь вечно скитаться, пока я не вернусь». Картафилус «законсервировался» в своем возрасте и теле, поэтому был вынужден менять место жительства, чтобы не вызывать подозрений вечной молодостью.

Таким Вирек и Элдридж повели героя через события двух тысячелетий – политические, религиозные, военные и любовные. Он переводил стихи Нерона, ассистировал магу Аполлонию, курил трубку с Аттилой, излечил Карла Великого от боли в ноге, участвовал в крестовых походах, финансировал экспедицию Колумба, уличил Дон Жуана в нарциссизме и еще одного «Вечного Жида» в самозванстве. Он беседовал о поэзии с Ду Фу, о религии с Мухаммедом и Лютером, о философии с Фрэнсисом Бэконом и Спинозой. Папа Александр VI Борджиа уверял его, что Иисус – легенда, равно как и крестоносец «граф Картафил» из старинных хроник. Петр Великий в Голландии крестил его и нарек князем Даниилом Петровичем (Картафилус посоветовал создать новую столицу на Балтике и упразднить патриаршество), а его спутника Котикокуру – князем Самсоном Романовичем. Котикокура – полуобезьяна-получеловек или «пропущенное звено» между ними – тоже оказался бессмертным и за века общения с Картафилусом настолько цивилизовался, что мог выступать как барон-рыцарь и аристократ-джентльмен. Поведав свою историю, Исаак Лакедем незаметно исчез.

Соавторы были уверены, что создают шедевр, но издатели один за другим отвергали рукопись. Вирек сначала нашел немецкого издателя (перевод сделал автор «Голема» Г. Майринк) и лишь потом американского. Появившаяся в конце августа 1928 г. книга к декабрю 1930 г. разошлась в количестве полумиллиона экземпляров. В хоре похвал доминировали друзья соавторов, а также психологи и сексологи, но З. Фрейд отказался высказаться публично. Газетная критика была более строгой. Так, рецензент «New York Times» счел роман «неудачей»: «замысел оказался слишком велик для авторов», у которых получилась «утомительно умная книга, в которой несколько тем бесконечно повторяются на историческом фоне – иногда живом, иногда захватывающем, но чаще всего безжизненном»[152].

Успех побудил Ливрайта возобновить переговоры с Виреком, и соавторы согласились продать ему продолжение. Картафилусу требовалась «подруга вечная» – умная, понимающая, влекущая и… недоступная. Ей стала Саломея, внучка царя Ирода, проклятая вечной молодостью – и вечным бесплодием. Появившись в первом романе, она сделалась главной героиней второго «Саломея, Вечная Жидовка: Мои первые 2000 лет любви» (1930; Salome, the Wandering Jewess: My First 2,000 Years of Love). Его сюжет параллелен «Моим первым 2000 лет». Главные герои периодически встречаются друг с другом, но Саломею судьба сводит в основном с женщинами: царицей Пальмиры Зенобией, «папессой Иоанной» (которую она возвела на престол), Жанной д’Арк, «королевой-девственницей» Елизаветой Английской (которая оказалась «ни