Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

и «буржуазное влияние Бернарда Шоу»[123]. Критик У. Э. Брэдли нашел в них «характерные для современной литературы отрицательные идеалы моральной неустойчивости», но также «заботу о своем искусстве как средстве выражения идей» и «чувство стиля»[124]. Сам автор в 1919 г. назвал «Игру в любви» «революционной даже сейчас» и «предшественницей многих пьес, заполонивших ныне маленькие театрики».

Первые стихи Вирека на английском языке появились в 1906 г. в журнале «Century» Р. У. Гилдера, предварив выход сборника «Ниневия» (1907; Nineveh and Other Poems). Только в собрании стихов «Плоть и кровь моя» (1931; My Flesh and Blood) Вирек раскрыл тайну второй «Ниневии»: половина книги, включая заглавный цикл, переведена с немецкого, причем не им самим, хотя «переводами в полном смысле слова» в ней названы лишь два стихотворения.

В «Ниневии» преобладают антично-мифологические и урбанистические мотивы, порой в сочетании, как в «Имперском городе»:

Воздвиглись монстры с рёбрами из стали

В царице вавилонских городов,

Златочешуйчатые змеи поездов

Скользить в ущельях тайных не устали.

Мирьяды ламп алмазно заблистали

В её власах, венчая небосвод,

Кровь жизни пульсом бьётся в ней, и вот

Громадой дерзкой встав на пьедестале,

Она немолчный слышит шум и смех,

Ей грезится любовника приход,

Его поющий рот объявит смысл и

Озвучит то, что не́мо в ней живёт:

Величие, безумие, и грех,

Стальные сны и каменные мысли.[125]

Выход книги стал «гудением триумфальных труб, – писал первый биограф поэта Э. Герц, – фанфарами оркестра Муз, достаточно громкими и долгими, чтобы показать подлинный масштаб Вирека»[126]. «Ни один поэт со времен Байрона не вызывал такой сенсации за одну ночь. Сегодня трудно поверить, что о юном поэте говорили по всей Америке. <…> Вирека рассматривали как лидера поэтического ренессанса»[127].

Хьюнекер видел в стихах «великолепие Гейне, Суинберна и Китса». Друживший с автором Ле Гальенн назвал его «поэтом с оригинальным мышлением и исключительно сильным и притягательным литературным даром». Серьезный разбор книги сделал Симонс: «Она удивительно умна и наверняка будет иметь успех. На мой вкус она слишком экспрессивна, и в ней слишком сильно чувствуется влияние Суинберна. Как образец он губителен. Но уверен, вы вскоре стряхнете с себя его влияние. <…> Ваше незаурядное умение владеть ритмом еще не стало индивидуальным. Вы говорите, что стремитесь к новой форме. Это важно, но не думаю, что вы ее уже достигли. Впрочем, все подобные опыты полезны, поскольку однажды вы можете внезапно понять, что создали нечто новое, не подозревая об этом»[128].

«Ниневия», по словам критика А. Маркоссона, «вызвала больше споров и породила больше “писем в редакцию”, чем любая поэтическая книга на протяжении лет». Оживленная полемика разгорелась в книжном обозрении «New York Times»[129]. Брэдли пожелал Виреку «оставить приятельство с Бодлером и Суинберном» и «вернуться к традиционным идеалам поэтического искусства»: «Цинизм, пресыщенность, разочарованность, исповедовать которые еще недавно было так модно, теперь кажутся устаревшими, как наряды наших родителей». Поэтесса Э. Баркер упрекнула критика в недооценке серьезности поэта, поскольку «заоблачные пики и башни его воображения покоятся на крепком фундаменте человеческого опыта». Новатор-радикал Л. Унтермейер, отказывая Виреку в таланте и новаторстве, заявил, что в «Ниневии» «нет бодрящего аромата зеленой земли – только зловоние “дна”, душок разлагающихся отходов, а не свежее дыхание полей».

В спор вступил Гилдер, осудивший книгу за избыток эротизма, который вызывает «почти физическое отвращение». Его мнение имело вес если не для поэтов, то для читателей, поэтому Вирек ответил почтительным письмом. Поблагодарив «за откровенность суда» и заявив, что «все мы (поэты. – В. М.) – инструменты в руке Неведомого Бога», он разъяснил: «Я уважаю грех как часть поисков Окончательного Добра человеческой душой, но испытываю физическое омерзение к пороку. Более того, он скучен мне. Нет ничего тоскливее профессиональных сластолюбцев обоего пола. <…> Я не исключаю ничего, даже зло, из сферы искусства, особенно моего искусства. Только вульгарность я бы изгнал из пределов словесности, причем не столько описания вульгарности, сколько вульгарность описаний». Спор вышел за пределы поэтического «цеха». Один читатель осудил книгу за «отталкивающую непристойность, болезненную дерзость и мрачные невротические проявления». Другой заявил, что ее автор – «индивидуальность, а не эхо». «Если Вирек последует примерам Китса и Теннисона и оставит болезненные юношеские мечтания, американский народ с радостью примет его, – советовал третий. – Глотните свежего воздуха и, может, напишете что-то американское».

Наиболее серьезные упреки книге предъявил критик П. Поллард: «Смерть, проказа, зловещая улыбка сфинкса, болезненные воспоминания блудницы, горькие сожаления об украденной юности… Таково лоскутное одеяло, из которого современная молодежь кроит облачение, чтобы явиться в нем в качестве поэта. Если вам нравится безымянная похоть, какой бы она ни была; если вам приятно читать о неправедно проведенной юности в стихах, а не в объявлениях патентованных врачей; если вам по душе общество юного трубадура, который поет главным образом о вратах Дома Стыда и о том, сколько раз он входил в них, – читайте “Ниневию”. Вирек, несомненно, владеет формой и мастерством – приемами ремесла. <… > Дома, полные греха и стыда, тела, исполненные похоти и усталости, сфинксы, провозглашающие себя ужасающими видениями де Сада, Астарты и Приапа и сражающиеся за свою чудовищную, бесплодную и обнаженную красоту, – не тот материал, из которого будет делаться поэзия завтрашнего дня. <…> Я не отрицаю ни одного из талантов, которые знатоки на двух континентах признают за этим поющим и грешащим юношей. Но я отрицаю, что он будет называться значительным поэтом, если не изменит своего отношения к предмету творчества».

Поэт Ч. Х. Таун нашел в стихах Вирека «широкое знание жизни» в сочетании с «прекрасным даром юности» и «спасительным для него чувством юмора», заметив: «Как Уайльд избавил английскую драму от этики, так Вирек избавил американскую поэзию от морали». «Новый поэт – событие. Даже обещание состоявшегося и значительного поэта – нерядовое явление, – отметил критик К. Гамильтон. – В “Ниневии” Вирек показал себя поэтом, обещающим в будущем значительность и завершенность». За этим следовала критика: «Его опыт заимствован исключительно из собственного внутреннего мира, а не из внешнего. Он ничего не знает о природе и очень мало – о мужчинах и женщинах. Относительно любви в ее высших проявлениях он пока вполне невинен». «Будучи чрезмерно одарен естественной легкостью, он еще не понял, сколь многому должен научиться», – сделал вывод критик, оптимистически заключив: «Лично я буду с надеждой ожидать, что он сделает со своей жизнью, с самим собой и со