Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

смысле слова! – отношения к текстам, на «типографскую» публикацию которых рассчитывать не приходилось, следует отметить внимание автора к композиции книги, в чем влияние поэтов Серебряного века сказывается не меньше, чем в стилистике и содержании стихов. Из стихотворений Мосешвили тщательно выстраивал циклы, из циклов – сборники, и это было присуще ему всегда.

Небольшие по объему циклы «Неземная радуга», «Посвящения друзьям», «Дон Жуан» и «Забытые восьмистишия» отразили короткий и насыщенный период стремительного «взросления» Мосешвили-поэта, завершившийся книгой «Бумажный Парфенон», на титульном листе которой стоит псевдоним «Георгий Немон». Ее не отнести к «ювенилиям», которые интересны читателю только в силу личности автора, а не достоинств написанного. «Бумажный Парфенон» можно считать полноценной дебютной книгой, дающей право на место в литературе, если судить не мерками «литпроцесса», но по «гамбургскому счету». Тогда не столь важно, сколько десятков тысяч или десятков человек ее прочитали. Несколько стихотворений из нее Мосешвили позднее включил в «Неизвестность» и в последний сборник «Стихи из времени», работу над которым не успел завершить. Из их числа «Письмо к моему костюму».

Я пишу тебе письмо,

Старый друг.

Тяжек нам с тобой, jumeau[119],

Путь разлук.

Без тебя я и безног

И безрук —

Как объеденный туземцами

Кук.

Ты один меня простишь

И поймешь.

Ты, как женщина, к другим

Не уйдешь.

Не предашь меня, как друг,

Не пропьешь.

Как Иуда, не продашь

Ни за грош.

Я немного пьян, но ты

Не взыщи.

Что за жизнь – носить пальты

Да плащи,

Спать в тиши, глотать лапши,

Да борщи.

Лучше сразу – камень в лоб

Из пращи.

Я пишу тебе, mon vieux[120],

Старина.

За окном лишь вороньё

Да луна.

Я б послал тебе в химчистку

Вина —

Да бутылки все пустые

До дна.

C’est la vie. И что уж там,

Где уж нам!

От вчерашних в доме правд —

Смрад и хлам.

Эх, дружище, всё – содом

Да бедлам,

Шерри-бренди, как сказал

Мандельштам.

Могло ли что-то из этих стихов быть напечатано в СССР тогда, в конце семидесятых? Если судить только по текстам, думаю – да, хотя «непроходных», вроде приведенного выше, заведомо больше. Если же обратиться к «контексту»… Дело было не только в цензуре и идеологическом контроле – в конце концов, печатались стихи не только про Ленина и партию. Публикации, точнее, необходимые для этого усилия предполагали взаимодействие с литературной средой, воззрения и нравы которой не вызывали у автора иллюзий. Путь в печать для «недоучившегося студента» (коим, по советским меркам, был Мосешвили) открывался только через литкружки или литобъединения, где сложившемуся и ценившему свою работу мастеру предстояло тягостное соседство амбициозных дилетантов и графоманов. Не пошел он и по «диссидентской» стезе: не передавал рукописи за границу, не писал рассчитанные на резонанс антисоветские стихи, не пытался добиться признания в среде андеграунда обеих столиц, хотя дружески общался с В. Д. Алейниковым, В. Б. Кривулиным и А. Т. Драгомощенко. Мосешвили «выбрал неизвестность», оставшись поэтом для нескольких десятков знакомых, читавших (и перепечатывавших) его стихи и слушавших декламацию, в которой начисто отсутствовали пафосное актерство и «поэтическое» завывание.

«Символом веры» Мосешвили можно считать законченный в 1980 г. сборник «Празднество нищих, или Книга номинаций» под тем же псевдонимом «Георгий Немон». Речь, разумеется, о «нищих духом»: соответствующий стих из Евангелия от Матфея вынесен в эпиграф. Это многоплановое произведение задумывалось как первая часть трилогии «Грамматика времен», но две других не были написаны. Продиктованное «желанием называть реальные предметы и абстрактные (в частности, религиозные) символы своими именами» и посвященное «отдающим земные блага ради небесных сокровищ и последние гроши ради стихов и музыки», «изгнанникам, верящим в свою правоту», «нищей элите человечества, которой держится мир, – мученикам веры, узникам совести и мастерам Игры в Бисер», «Празднество нищих» не могло быть напечатано или публично исполнено и даже «тянуло» на соответствующую статью, причем не столько за религиозную тематику, сколько за отношение к военной авантюре в Афганистане. Остается пожалеть, что оно не было опубликовано тогда, когда пали цензурные запреты, – Мосешвили-поэта оценили бы намного раньше. Хотя бы по стихотворению «Святой Франциск», которое он считал важным для себя и часто читал:

Рассудок мой – лишь темное оконце.

Но мудрость Бога ярче света дня.

Блаженно утро. Здравствуй, брат мой Солнце!

Сестра-земля, благослови меня.

Я только тень спасительного Слова.

Я по земле скитаюсь налегке

И сестрам-птицам приношу я снова

Благую Весть на птичьем языке.

И пеньем мне ответят сестры-птицы,

И брат мой лес расступится в ответ,

Сестра-звезда не даст мне заблудиться

И брат-подсолнух выведет на свет.

Я всех бедней – и я же всех безбедней.

Мир Божий – дом для братьев и сестер.

И брат мой вор отдаст мне грош последний,

И брат-палач отбросит свой топор.

Но свет далек – и близко пепелище.

Пусть долг велик – земной недолог путь.

Настанет день, и на погосте нищих

Мне смерть-сестра предложит отдохнуть.

Наточен нож – но всё в Господней воле.

Зажжен костер, – но боль – лишь тень огня.

И брат мой нож не причинит мне боли,

И брат-огонь не обожжет меня.

Одухотворенное глубокой верой, «Празднество нищих» звучало всё-таки оптимистически («да, мы счастливы нашей нищетой»), но во многих стихах первой половины восьмидесятых заметны пессимистические ноты – мучительное ощущение, что «застой» никогда не кончится. Мосешвили не обольщался относительно «перестройки», иронизируя над робкими шагами ее проводников, но попробовал воспользоваться постепенным приходом свободы в литературную жизнь. В 1986 г. он собрал книгу «Из времени птиц» – в надежде на возможную публикацию хотя бы нескольких стихотворений – и отправил рукопись в журнал «Молодая гвардия».

Так глубоко, что не достать рукой,

Как будто зернышко в пустом сосуде,

Как золото в земле. Так глубоко —

Как жизнь заключена в одной минуте.

Так далеко – в той самой глубине,