Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

«Сегодня Вирек – самый обсуждаемый молодой литератор в Соединенных Штатах, – констатировал А. Маркос-сон. – Не каждое десятилетие кого-либо из молодых так единодушно обвиняют в гениальности. И Вирек от души соглашается с обвинителями. <…> Несмотря на поток противоречащих друг другу мнений о его произведениях и непрерывную демонстрацию собственной личности, остается фактом то, что в нем есть обещание подлинной силы».

Больше ни один поэтический сборник Вирека не имел такой прессы. В 1954 г. поэт Дж. Х. Уилок писал ему: «Отлично помню возбуждение, с каким я – юный стихотворец, на год или два моложе вас, – впервые прочитал “Ниневию”, то ощущение внезапно открывшихся врат и света откровения, которое способна вызвать только магия искусства». В 1967 г. Уилок вспоминал: «Он писал эротические стихи и сломал викторианскую традицию, когда та была очень сильна. Сейчас его поэзия не в моде, потому что он всё время писал о Грехе, а Грех мало значит для сегодняшней публики. В стихах он старался быть очень порочным, но теперь всё зашло так далеко, что его усилия кажутся ребяческими. Однако в лучших вещах он был хорошим поэтом»[131].

Центральной темой первого романа Вирека «Дом вампира» (1907; The House of the Vampire) стало интеллектуальное противостояние писателя, художника и светского льва Реджинальда Кларка и молодого литератора Эрнеста Филдинга, которого мэтр взял в ученики. Кларк оказался «ментальным вампиром», похищающим у других творческие замыслы и даже законченные «в голове» произведения, которые реализовывал, используя свое формальное мастерство[132]. Эрнест понимает это лишь к концу книги, хотя автор дает читателю немало подсказок. «Ему виделись длинные, тонкие пальцы, которые каждую ночь словно ощупывали извилины его мозга. <…> Его мозг был подобен золотоносному руднику, содрогающемуся под ударами кирки шахтера. Шахтера, который день за днем, основательно и неумолимо вскрывает жилу за жилой и извлекает бесценные сокровища из содрогающейся земли. Но каждая золотоносная жила – это его вена, а каждый золотой самородок – его мысль! Какая бы идея у него ни зарождалась, рука из ночных кошмаров похищала ее, грубо разрывая тонкие нити мыслей». «Именно благодаря мне и через меня лучшая часть тебя сохранится в веках», – ответил Кларк на обвинения[133]. Автор избегал моральных оценок, но критика задалась вопросом: как он сам оценивает героя-вампира? «Мой вампир – это сверхчеловек Ницше, – заявил Вирек. – Он имеет право красть из чужих мозгов»[134].

Издательство рекламировало «Дом вампира» как «символическую повесть, отличающуюся широтой вид́ ения, безупречным мастерством, потрясающей силой и беспощадной проницательностью», но книгу приняли неровно. «Жаль, что никакой вампир не украл идею Вирека до того, как он ее испортил», – иронизировал сан-францисский «Argonaut». Автора упрекали в отсутствии оригинальности, излишней цветистости языка, переходящей в дурной вкус, невыдержанности стиля, однако влиятельный критик У. М. Риди, утверждал, что со времени «Портрета Дориана Грея» «не появлялось столь таинственного и умного романа». «Buffalo Courier» назвала его «непривлекательной, но великолепной историей». По мнению «Pittsburgh Index», «книга производит зловещее впечатление, и тень “вампира” еще долго преследует вас после того, как дочитаны последние слова». «Читатель тянется к “Дому вампира” как магнит к металлу, книга засасывает его, как паук – муху», – писала портлендская «Oregonian». «Minneapolis Tribune» вступилась за автора: «Это не патологическая история, как о ней говорят, потому что за ней лежит идея, которая слишком велика для патологии».

Самую высокую оценку «Дому вампира» дал Симонс: «Роман понравился мне больше других ваших книг. Идея оригинальна, форма искусна, финал оправдывает развитие событий. <…> Из символа вы сделали впечатляющую историю. Она наводит на мысль об Уайльде, но Уайльд испортил бы ее украшательством и смазал бы финал. Здесь есть сила, и эта сила заставляет дочитать до конца»[135]. Откликаясь на выход «Дома вампира» по-немецки в авторской версии в 1909 г., гамбургская «Nachrichten» назвала его «самой подходящей книгой для нас – детей века, столь сведущего в четвертом измерении, что привидения стали для нас чем-то вроде слуг. Мысль о том, что гений – всего лишь воплощение интеллектуальных ценностей своей эпохи, четко выражающий то, что тайно работает в сознании всех, может быть фантастической, но заслуживает серьезного осмысления и рассмотрения».

«Дом вампира» привлек внимание в связи с дискуссиями об авторском праве – как показатель размытости его границ и как описание одной из самых причудливых и труднодоказуемых форм плагиата. Кульминацией стало обвинение в плагиате самого автора, когда он вместе с Э. А. Вульфом переделал роман в пьесу «Вампир» (не опубликована), поставленную в сезон 1908/09 г. Вирек парировал: «Даже если бы я заимствовал идеи из произведений худшего качества, я всё равно чувствовал бы себя вправе так поступать, но, к сожалению, я не совершил ничего подобного»[136]. Театр отверг все претензии, но снял пьесу с репертуара. Новая волна интереса в «Дому вампира» в 1990-е годы связана с модой на отыскание скрытых гомосексуальных мотивов в прозе и поэзии прошлого, включая возможную связь вампиризма и гомосексуализма, хотя здесь не обошлось без искусственного расширения границ «гей-литературы»[137].

Как эссеист Вирек дебютировал книгой «Признания варвара» (1910; Confessions of a Barbarian), которую сам сравнивал с «Путевыми картинами» Гейне: материалом послужило путешествие в Европу в 1908 г. Напомнив о своей «символической связи с двумя полушариями», автор представился читателю как «юный варвар, впервые пересекший Альпы и увидевший Рим». Старому Свету, прежде всего Германии, досталось множество похвал, перемежаемых ехидными суждениями о Новом. Завершая книгу объяснением в любви к «мадам Европе», Вирек идентифицировал себя с Америкой: «Я не могу не быть американцем. Я – сын этой земли. Кто бы я ни был, меня создала Америка». Эти слова «закольцовывают» признание на первых страницах: «Европа необходима для моего благополучия. Я должен периодически окунаться в источник ее подлинной цивилизации, барахтаться в ее испорченности, парить в ее мечтах. Но я слишком американец, чтобы потеряться в ней насовсем».

Несмотря на вызывающий характер многих заявлений, книга понравились в Америке. «Именно такой раздражитель нужен нашему народу, который воображает себя имперским, будучи на деле всего лишь местечковым», – заявил покровительствовавший автору Риди. «Стопроцентный американец» Ч. Фергюсон, ставший в годы Первой мировой войны гонителем Вирека, утверждал: «Книга шокирует. Она одинока среди американских книг, поскольку утверждает, что американцы могут быть – а, пожалуй, в некоторых отношениях и есть – хуже, слабее, тупее других. <… > “Признания варвара” – достопамятное событие, потому что впервые в истории американской литературы наше национальное самодовольство атаковано со столь вдохновляющим и поэтичным трепетом насмешки над собой». Г. Мюнстерберг нашел в