Я еще скелет? Да сколько можно! - Алексей Сказ

Совет директоров'.

Гольдштейн медленно поднял взгляд. Его челюсть сжалась так сильно, что клыки заскрипели.

— Что это ещё значит? — в его тихом звучала неприкрытая угроза.

Юрген не ответил. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Гольдштейна так, словно тот был надоевшей проблемой, которую наконец-то решили.

— Юрген, — Гольдштейн сделал шаг вперёд, сминая пергамент в кулаке. — Отвечай мне! Что это значит?

— Это значит, — наконец, почти скучающим тоном произнёс Юрген, — что ты больше не нужен.

Паркет под ногой Гольдштейна треснул. Слуги, прижимавшиеся к стенам, вздрогнули.

— Не нужен⁈ — голос орка сорвался на рычание. — Я создал этот банк! Я!

— А ещё ты создал проблемы, — холодно парировал Юрген. — Ты превратил наш когда-то успешный бизнес в мишень для мэра, для «Подполья», для всего проклятого города! Твои методы, твои махинации, твои амбиции… Ты стал токсичным активом, Исаак.

Гольдштейн сжал кулаки. Он тяжело и прерывисто дышал, а в горле нарастал низкий, утробный рык.

— Токсичным? — он сделал ещё шаг вперёд. — Я поднял этот банк с нуля! Я вытаскивал нас из кризисов годами! Я сделал нас теми, кем мы стали!

— И ты же разрушил всё это, — Юрген не отступил ни на шаг. Его рука легла на эфес меча, висевшего на поясе. — Совет принял решение единогласно. Ты уходишь прямо сейчас.

Что-то щёлкнуло в голове Гольдштейна.

Ярость, которую он сдерживал последние дни, последние часы, вырвалась наружу, как река, прорвавшая плотину.

Он издал рык — низкий, первобытный, звериный — и с размаху ударил ногой по полу.

Паркет из красного дерева, отполированный до зеркального блеска, взорвался фонтаном щепок. Доски треснули, провалились внутрь, образовав воронку. Мраморная плитка под паркетом раскололась.

Слуги с криками бросились к дверям, спотыкаясь друг о друга. Один из них упал, но тут же вскочил и скрылся за дверью.

Юрген вздрогнул. Его маска презрения на мгновение дала трещину — на лбу проступила капля пота.

Гольдштейн медленно выпрямился. Его дыхание было тяжёлым, руки так и дрожали от ярости. А затем он повернулся к стене.

На ней, среди дорогих гобеленов и картин, висел топор. Массивный, старый, с зазубренным лезвием и рукоятью, покрытой трещинами. Топор его отца, оружие, которым тот рубил врагов на полях сражений, пока не продал свою честь за золото эльфийских лордов.

Гольдштейн снял топор со стены. Тяжесть его была знакомой, почти утешительной.

Он медленно повернулся к Юргену.

— Токсичный актив, — повторил он тихо, почти шёпотом. — Значит, я токсичный актив.

Юрген выхватил меч, сталь со звоном вышла из ножен.

— Исаак, не делай глупостей…

Последнее, что увидели слуги, захлопывая за собой дверь, — это то, как Гольдштейн взмахнул топором.

Звон стали. Грохот опрокинутой мебели. Короткий, прервавшийся крик.

А потом — тишина.

Дверь кабинета медленно распахнулась.

Гольдштейн вышел на порог. Его парадный пиджак был забрызган тёмными пятнами. В руке он всё ещё держал топор отца — лезвие блестело влагой. Он остановился, не спеша вытирая клинок о рубашку, сорванную с тела Юргена, которое безжизненно лежало за его спиной среди обломков мебели.

Слуги, столпившиеся в коридоре, замерли, прижимаясь к стенам. Их лица были белыми как мел.

Гольдштейн посмотрел на них. Его взгляд был пустым, отрешённым.

— Уберите это, — сказал он, кивая в сторону кабинета. — И готовьте карету.

— К… к мэрии, господин? — пролепетал один из слуг.

Гольдштейн бросил взгляд в сторону выхода из особняка. Там его ждала карета, готовая везти его на встречу с Готорном. На трибунал.

Потом он медленно повернулся в противоположную сторону — туда, где находился зал заседаний Совета директоров.

— Нет, — его губы растянулись в кривой, безумной усмешке. — Собрание у Готорна подождёт.

Он сделал шаг вперёд, волоча за собой топор. Лезвие царапало пол, оставляя за собой тонкую красную полосу.

— Кажется, у меня назначена встреча с Советом директоров, — пробормотал он себе под нос. — Я ведь главный виновник торжества. Значит, имею право задержаться.

Слуги не посмели его остановить.

* * *

Роскошный зал заседаний «Банкирского дома Гольдштейн» тонул в полумраке вечера. Массивный стол из чёрного дерева, отполированный до зеркального блеска, отражал свет магических ламп. За ним восседали пятеро разумных в дорогих костюмах — Совет директоров с тяжёлыми перстнями на пальцах. Каждый из них был непомерно богат, но эти деньги были пропитаны чужой кровью. По этой же причине по периметру зала застыли их телохранители — двадцать элитных бойцов в чёрных доспехах, руки на эфесах мечей.

Старший директор, седой орк неторопливо допивал вино из хрустального бокала.

— Итак, господа, — его голос был спокоен, почти безразличен, — вопрос о смещении Исаака Гольдштейна с поста главы банкирского дома решён единогласно. Завтра утром мы объявим об этом публи…

Двери зала внезапно взорвались с оглушительным грохотом.

Тяжёлые створки из дуба, каждая толщиной с руку взрослого человека, вылетели с петель и рухнули внутрь, подняв облако пыли. В проёме стоял Исаак Гольдштейн. Он был при параде, во всей «красе», парадный, но окровавленный костюм, разорванный на груди, и огромный топор отца в руках — древнее оружие с широким лезвием, на котором ещё не высохла свежая кровь.

Директора замерли, телохранители мгновенно выхватили оружие, выстраиваясь защитным полукругом перед столом.

Гольдштейн медленно переступил порог. Его глаза были пусты — два чёрных провала, в которых не осталось ничего человеческого.

— Исаак, — старший директор поднялся с места, его голос зазвенел стальной ноткой предупреждения. — Ты совсем ополоумел? Положи оружие, сейчас же!

Гольдштейн не ответил. Он сделал ещё шаг. Топор волочился по полу, оставляя за собой красную полосу.

— Я сказал… — директор не успел договорить.

Гольдштейн сорвался с места.

Первый телохранитель, ближайший к двери, даже не успел поднять меч. Топор обрушился сверху, раскалывая череп вместе со шлемом. Кровь брызнула фонтаном, тело охранника рухнуло, но Гольдштейн уже двигался дальше.

Второй боец попытался нанести удар сбоку — короткий, точный выпад мечом в незащищённый бок. Гольдштейн даже не попытался парировать. Он развернулся всем телом, пропуская клинок мимо себя на волосок, и рубанул топором горизонтально. Лезвие прошло сквозь доспех, словно сквозь пергамент, отсекая руку телохранителя по плечо. Тот закричал, падая на колени.

— ОСТАНОВИТЕ ЕГО! — рявкнул один из директоров, вскакивая с места.

Но Гольдштейна уже было не остановить.

Он двигался как зверь — следуя лишь слепой, первобытной