Я еще скелет? Да сколько можно! - Алексей Сказ

ярости. Топор взлетал и опускался с механической точностью мясника на бойне. Один удар — и голова охранника отлетела в сторону, катясь по полу. Второй удар — и ещё один воин упал, держась за разрубленный живот.

Пол зала, некогда сияющий белизной мрамора, превращался в скользкую красную кашу. Гольдштейн не замедлялся, его сапоги скользили по крови, но он балансировал, словно танцор на льду, уворачиваясь от ударов, наклоняясь, пригибаясь, крутясь.

Один из телохранителей, крупный зверолюд с секирой, попытался атаковать в лоб. Он замахнулся широко, целясь снести Гольдштейну голову. Орк присел, пропуская удар над собой, и рубанул топором по коленям противника. Сухожилия лопнули с мерзким хрустом и зверолюд рухнул с воем. Гольдштейн даже не добивал его — просто переступил через корчащееся тело.

— С-стража, — один из директоров, самый молодой, дрожащей рукой пытался вытащить из-за пояса изящную саблю, но тут же выронил её из руки. — бесполезные вы ублюдки, з-защищайте нас! Вперёд, скорее!

И тут Гольдштейн просто швырнул топор.

Массивное оружие вращалось в воздухе, пролетая всё расстояние за долю секунды, как выстрел. Лезвие вонзилось прямо в грудь молодого, ломая рёбра и разрывая сердце. Директор застыл с открытым ртом, из которого хлынула кровь, а затем медленно осел на колени и рухнул лицом вниз.

Гольдштейн подошёл к трупу, наступил ногой на плечо и выдернул топор. Звук хруста костей эхом разнёсся по залу.

Старший директор отступил к стене, его рука дрожала, когда он выхватывал из-за пояса короткий меч.

— Исаак… ты обезумел…

— Обезумел? Нет. Я просто… вспомнил.

Он сделал шаг вперёд, топор медленно поднимался.

— Вспомнил, кто я. Не банкир и не делец, я — сын вождя. Воин и убийца.

Старший директор попытался парировать удар. Меч лязгнул о топор, но сила удара была такой, что клинок вылетел из рук, звякнув о дальнюю стену.

— Исаак… постой… мы можем…

Топор опустился и тёплая кровь залила орку весь торс, но его глаза уже присматривали следующую жертву.

— Ты, — чиркнул он топором в воздухе, указывая на вжавшегося в угол многоуважаемого и важного директора.

Тот тут же сглотнул.

— Ч-что я?

Но орк и не думал отвечать. Один быстрый замах и огромный топор уже полетел точно в голову предателя, разрубив ту пополам.

— А теперь ты, — Гольдштейн повернулся к следующему бывшему коллеге.

Чистокровный человек с сединой дрожал за спинами свох накачанных молодых солдат. Наверное, больше всего на свете сейчас он хотел спастись отсюда, а когда орк указал на него пальцем, его душа с визгом вырвалась наружу. Он кричал и пытался отдавать приказы своим слугам, но те встали как вкопанные.

— Твою мать! — он быстро озирался по сторонам в поиске несуществующего выхода. — Гольдштейн, п-пощади! Я-я… Я тебе в-всё отдам!

Но орк всего-лишь вернул себе топор и двинулся к нему. Жалкие остатки охраны уже убитых директоров даже не понимали что им делать, они не могли ни напасть, ни сбежать, ведь Гольдштейн контролировал каждый их шаг.

Вот один арахнид вскочил к потолку и, запустив паутину прямо к панорамному окну, попытался притянуться на ней. Но орк, даже толком не взглянув на него, метнул вслед за ним один из трупов, арахнид потерял равновесие и свалился многочисленными лапами к потолку. Когда же Гольдштейн приближался к директору, он просто скучно опустил на охранника-арахнида лезвие топора и вспорол его брюхо.

— Го… Гольдш…. ГОЛЬДШТЕЙН! Умоляю тебя, всё что ты захочешь⁈ Ну хочешь, этот банк, весь этот банк, оставь его себе, я был не прав! ВСЕ МЫ БЫЛИ НЕ ПРАВЫ! У-умоляю тебя!

Но Гольдштейн не проронил ни слова. Ещё секунду спустя орк уже резал всю его охрану, одного за другим, как тонкие веточки.

— Прости меня! Я дарю тебе свой особняк… — выпалил он, наблюдая уже нависающую над ним огромную тень. — Моё собственное дело, оно теперь тоже твоё! — но орк даже и не думал останавливаться. — Агх, мало⁈ Т-ты помнишь мою жену⁈ Забирай эту шалаву тоже! А ещё у меня есть три прекрасных дочурки, они уже помолвлены, но это не проблема! Ради тебя я… я…

От отчаяния директор полностью ослаб в ногах и упал перед ним на колени. Он прикрывал голову руками и больше не мог смотреть орку в глаза.

— Всё что угодно сделаю, прошу тебя, Гольдшт…

Всего спустя один взмах топора его отчаянный крик обратился кровавым предсмертным хрипом.

Окинув покрытый кровью зал, Гольдштейн с удовлетворением уставился на следующих жертв.

— Какие же вы мерзкие. У вас всех только одно право — мучительно сдохнуть от моих рук.

* * *

Через двадцать минут Гольдштейн уже стоял посреди зала заседаний, заваленного трупами. Тяжёлое, хриплое дыхание вырывалось из его груди. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя пустоту.

Он посмотрел на свои руки. Они были покрыты кровью — чужой и своей собственной, пальцы всё ещё сжимали рукоять отцовского топора и его лезвие блестело красным в тусклом свете магических кристаллов.

Вокруг — тела. Пятеро директоров, его бывших партнёров, лежали в неестественных позах. Их охрана валялась рядом — разрубленная, растерзанная. Дорогие ковры впитывали кровь, превращаясь в багряное месиво. Стены были забрызганы, стол для переговоров расколот пополам.

Дело всей его жизни, его империя. То, что он строил десятилетиями, отказываясь от традиций клана, от пути отца, ради чего учился, унижался, лез наверх по головам… Всё это лежало вокруг него в виде разорванных тел и обломков мебели.

' Я… я уничтожил это собственными руками'.

Топор выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на пол.

Гольдштейн медленно опустился на колени. Не от горя и не от раскаяния, а от внезапного, ослепительного осознания.

«А что, если… что, если это и был план Подполья?»

Мысль пронзила его сознание, как ледяной клинок.

«Спровоцировать меня. Заставить уничтожить самого себя. Возможно они знали… знали, что я не стерплю предательства, что сорвусь. И они… использовали это».

Ярость, которая кипела в нём всего минуту назад, испарилась.

Месть. Месть тому гению, кто дёргал за все эти ниточки. Кто превратил его, Исаака Гольдштейна, в марионетку в собственном спектакле.

«Впрочем… какая уже разница. Ведь это оказывается… не такое плохое чувство! Гха-ха-ха!»

Он медленно поднялся на ноги, разглядывая руины вокруг себя.

— Пусть остались лишь руины, — произнёс он вслух, и его голос прозвучал удивительно ровно. — Но это мои руины. И они вновь принадлежат только мне.

Никакого совета директоров, никаких