Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья

их чтение, а в итоге все оказывается не так… вот они-то и вызывают боль. Я всегда открываю самые новые книги и ищу в них что-нибудь, что мне напомнит об отце. Иногда отец использовал в качестве закладок чеки; найдя такой чек, я начинаю разглядывать его, чтобы узнать точное время и дату, когда была куплена книга. Затем подсчитываю, сколько дней ему оставалось жить с момента ее приобретения. Сколько счастливых моментов его еще ждало?

Думаю, что смерть для меня – это последний разговор с женой и последняя книга, которую я куплю и не успею прочитать. Да, я именно такой – незначительный по сравнению с историями. Они, как и книги моего отца, останутся ждать, пока кто-нибудь их заново не откроет. Моего отца уже никогда не открыть. Возможно, я пишу эти строки и превращаю его в персонажа лишь для того, чтобы подарить ему еще несколько минут жизни.

Пятый визит к отцу

В тот день, когда я последний раз видел отца в больнице, умер испанский кинорежиссер. Мой отец знал эту новость. Думаю, ему сообщила мама. Да, наступает возраст, когда разговор о чужих смертях становится способом провести время. Когда я остался с отцом наедине, он все еще размышлял о смерти этого человека: отцом двигала не жалость, а зависть. Режиссер умер в возрасте восьмидесяти шести лет. «Восемьдесят шесть», – сказал он. Это на десять лет больше, чем было моему отцу. «Восемьдесят шесть, – повторял он, – вот же сукин сын». Я не мог не улыбнуться под маской. Эта сцена напомнила мне один из любимых моментов в фильме «Житие Брайана по Монти Пайтону» – тот, когда Брайана уводят на распятие, а его сокамерник, поклонник распятия, кричит осужденным из окна тюрьмы: «Повезло вам, сукины дети, повезло, сукины вы сыновья!».

Когда меня повели в кинотеатр на повторный показ этого фильма группы «Монти Пайтон», мне, кажется, не было и десяти лет. Возрастные рекомендации не имели для моих родителей особого значения. В девять лет меня взяли на «Цельнометаллическую оболочку»; родители забрали меня днем из школы после занятий, мы выпили кока-колы в кафетерии и пошли в кино. Такие дни были лучшими днями моего детства. Я смотрел фильм Кубрика, широко раскрыв глаза, и все последующие недели чаще всего повторял вот эти фразы: «Это ты, Джон Уэйн? Это я?». Мои одноклассники понятия не имели, о чем я говорю, – им смотреть «Цельнометаллическую оболочку» не разрешали. Тогда я думал, что родители водят меня на все эти фильмы, потому что считают меня взрослым, но теперь я понимаю: им просто не с кем было меня оставить. Я благодарен за то, что никто не хотел со мной сидеть. Если бы я не познакомился с историями, предназначенными для людей старше меня, этой книги не было бы и вся моя жизнь была бы другой; с тех самых пор я чувствую, что истории от меня чего-то требуют. Они словно зовут меня и влекут куда-то, побуждают меня их рассказывать.

«Вот же сукин сын, – повторил мой отец, – восемьдесят шесть! Что бы я сделал, если бы мне дали еще десять лет…» Он не договорил фразу до конца, но я не стал спрашивать, что бы он сделал, будь у него впереди еще десять лет жизни. Я знал, что его слова не имеют ничего общего с сетованиями о несделанном. «Господи, – говоришь ты, – если Ты дашь мне еще десять лет, обещаю…» Нет, мой отец не собирался давать никаких обещаний. Он хотел еще десять лет заниматься тем же, чем занимался до болезни: читать книги, смотреть фильмы, пить вино и проводить время с моей мамой.

Меня утешала мысль, что отец прожил счастливую жизнь. Меня радовало, что я рядом с ним, избавился от гордости и возобновил общение. Я знаю, что прежнее мое поведение могло бы омрачить его переход в мир иной, а теперь уже ничто не могло его омрачить. У моего отца больше не было незавершенных дел в жизни, разве что попробовать еще не открытое вино и прочитать пару книг.

В последнее Рождество, которое мы провели вместе перед тем, как расстаться на четыре года, мы решили, что в целях экономии каждый из нас будет делать подарок только одному члену семьи; мне выпало делать подарок отцу. В декабре того года я отправился в Сент-Эмильон, где находятся одни из самых знаменитых виноградников региона Бордо, и купил бутылку вина, которая обошлась мне в сто евро, хотя лимит на подарок составлял шестьдесят. Отец так и не открыл эту бутылку, приберегая ее для особого момента. Помню, я немного обижался, что он хранил ее вместе с другими винами в кладовке, но сейчас я думаю: ему было трудно найти особый момент, потому что любой момент был для него хорошим.

Мы открыли бутылку в первое Рождество после его смерти. Когда один из моих братьев ее откупоривал, половина пробки раскрошилась и упала в вино. Мы не стали переливать вино в графин и ждать, пока оно постоит, а сразу разлили его по бокалам и принялись пить; к тому времени, как мы осушили половину бутылки, вино стало вкуснее, и мы поняли: нужно было дать ему подышать. Мы испортили вино. Я сказал: если папа наблюдает за нами, он, должно быть, просто охреневает и ругается по полной. Мы посмеялись. Даже только ради одного этого стоило купить ту бутылку. Может быть, именно поэтому он хранил ее для особого момента, может, этого момента он и ждал – дня, когда его уже не будет с нами, и мы скажем: как же нам не хватает тебя, папа, без тебя мы не знаем, как правильно пить хорошее вино.

С каждым разом ему становилось все труднее поворачиваться на больничной койке, и я знаю, что он все еще думал о кинорежиссере, прожившем восемьдесят шесть лет, но больше он об этом не упоминал. Он сказал, что скоро выйдет последний роман Джона Ле Карре, который был одним из его любимых писателей с тех пор, как он прочитал «Шпиона, пришедшего с холода», выпущенного издательством Bruguera в начале 1970-х гг. Отец спросил меня, знаю ли я дату выхода книги. Мне было обидно, что он, похоже, не обращал внимания на мой роман, который томился на прикроватной тумбочке под полиэтиленовыми пакетами и коробками с лекарствами. Я поискал информацию о книге Ле Карре в мобильном телефоне и сказал ему. Он покачал головой: «Черт, я вряд ли дождусь».

Я окаменел. Это был единственный раз,