Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья

Владимир, но разве не вы отправили своих персонажей на галеры? Разве не вы следили за тем, чтобы они не отбились от рук? Возможно, Аугусто Перес был более прав, чем нам поначалу хотелось бы думать.

Однажды вечером на Хеллоуин Набоков услышал стук в дверь. Открыв дверь, он увидел девочку, одетую как Лолита, с волосами, собранными в хвост, и ракеткой в руке, как в романе. На случай, если кто-то не сможет узнать ее по костюму, она несла табличку, на которой можно было прочитать: л-о-л-и-т-а. Набоков оценил возраст девочки примерно в восемь лет. Закрывая дверь, Владимир, как и полковник Николсон в конце фильма «Мост через реку Квай», должно быть, спросил себя: «Что я наделал?»

От Холмса меня тошнит, как от Фуа-Гра

Прежде чем Унамуно безжалостно вытолкает из своего дома Аугусто, тот предупредит писателя: «Вы умрете… умрете вы и все, кто читает мою историю… а я… бессмертен!».

Это правда. Плохие истории забываются, как неуместная шутка на званом ужине; гости делают вид, что ничего не слышали, и продолжают есть. Хорошим же историям суждено жить в поколениях. Поэтому мы должны согласиться с Аугусто Пересом: персонаж может выжить и подчинить себе писателя. Мы уже видели Набокова, обреченного навсегда оставаться в тени Лолиты и Гумберта Гумберта. А теперь поговорим о другом авторе, который, опасаясь чего-то подобного, решил действовать на опережение и убил своего персонажа, прежде чем тот убьет его. И знаете что? Это нисколько не помогло.

Артур Конан Дойл почувствовал облегчение, сбросив Шерлока Холмса в Рейхенбахский водопад в рассказе «Последнее дело Холмса». Наконец-то он избавился от персонажа, чья литературная ценность, по его мнению, была ниже, чем у героев его исторических романов. Сначала он думал, что популярность Холмса поднимет продажи других его произведений, но, когда этого не произошло, раздражение Дойла по отношению к сыщику только возросло.

Холмс стал однообразным в глазах собственного создателя. Сам Шерлок жаловался на монотонность своих историй: «Что же касается моей скромной практики, то я, похоже, превращаюсь в агента по розыску утерянных карандашей»[84], – протестовал он. Но убийственные замыслы Конан Дойла натолкнулись на неожиданное препятствие: его мать обожала Шерлока и присылала Артуру возможные сюжеты для новых рассказов.

Когда во время поездки в Швейцарию Дойлу показали Рейхенбахский водопад, писатель был уверен: это идеальное место для того, чтобы сбросить своего детектива со скалы. Он больше не мог его выносить. Дойл писал: «Однажды я съел столько фуа-гра, что сегодня меня тошнит, когда я просто слышу это слово. К Шерлоку Холмсу я отношусь точно так же».

Но убить Холмса оказалось не так-то просто: писатель получал угрозы и оскорбления; двадцать тысяч человек отписались от журнала Strand Magazine, который публиковал произведения классиков приключенческого, детективного и фантастического жанров; говорят, что некоторые лондонцы носили черные повязки в знак траура по сыщику. Дойл решил сбежать от проблемы и отбыл в турне по Соединенным Штатам.

Прибыв на Бостонский вокзал, автор попросил подать ему карету – он хотел отправиться в отель и отдохнуть несколько часов. Артур достал бумажник, чтобы заплатить кучеру, но тот остановил его. «Мистер Конан Дойл, – сказал он, – я бы предпочел, чтобы вы дали мне билет на вашу завтрашнюю лекцию, а не платили за поездку». Дойл был ошеломлен: как, черт возьми, тот его узнал? «Просто я знал, что вы приедете на станцию», – ответил тот. «Вы что, видели мои фотографии? Как вы узнали меня в толпе пассажиров?» Кучер слегка улыбнулся. «Видите ли, – сказал он, – я знаю, что у вас турне по Соединенным Штатам, и заметил, что подстрижены вы в стиле филадельфийских квакеров». О, должно быть, подумал Конан Дойль, вот еще один поклонник Шерлока Холмса, который будет сейчас меня упрекать за то, что я убил своего героя. «На подошвах ваших сапог, – продолжал кучер, – следы засохшей грязи из Буффало, на вашей одежде остался запах табака из Ютики, а на багаже – крошки спрингфилдского пончика». К этому моменту изумление Конан Дойла было абсолютным: он стоял перед олицетворением Холмса! «А, – добавил кучер, – и еще одна маленькая деталь: на вашем чемодане большими буквами написано “Собственность Артура Конан Дойла”».

Место писателя занял его самый известный персонаж, и избавиться от него не удалось, даже сбросив его в водопад. Как это позднее случится и с Набоковым, писателя, реального человека, в итоге превратили в вымышленного персонажа. Первый звоночек прозвенел, когда Дойл опубликовал «Знак четырех», повесть о втором приключении детектива с Бейкер-стрит. Тогда один филадельфийский торговец табаком написал мистеру Холмсу письмо с просьбой одолжить ему исследование, в котором тот описывал различия между видами табачного пепла. Исследование, которого, разумеется, не существовало. Поначалу Дойла это забавляло, но вскоре писем, адресованных Шерлоку, и просьб об автографе сыщика стало поступать все больше. Похоже, читатели не понимали, что у Холмса нет рук, чтобы держать перо.

Столкнувшись с давлением общественности и в надежде на хорошие заработки Конан Дойл был вынужден воскресить Холмса. Все было сделано довольно неправдоподобно, но это был великий триумф его персонажа: он воскреснет, Конан Дойл умрет. Представляю радость Аугусто Переса при мысли о таком повороте событий! Писатель объяснил, что Холмс занимался боевым искусством под названием баритсу, благодаря которому и не дал Мориарти утянуть его за собой во время падения. Инсценировав свою смерть, сыщик затем скитался следующие три года по миру, чтобы приспешники Мориарти не стали его искать. Это объяснение никого не убедило, но что с того: Шерлок жив!

Три года отсутствия Шерлока породили период, известный как «Великий пробел», – безвестная эпоха в жизни и деятельности Холмса. Многие любители сыщика попытались восполнить этот пробел и стали писать апокрифические тексты об этом периоде. Мой отец читал все эти истории, не входящие в холмсианский канон. На днях у него дома я увидел огромное количество редких книг о Шерлоке, которые он собирал десятилетиями. Я стал брать их в руки, одну за другой, представляя, как отец пробегал по страницам глазами.

С тех пор как он умер, я стараюсь не слишком часто бывать в родительском доме, но всякий раз, приходя туда, непременно беру в руки какую-нибудь книгу. Особенно грустно мне становится от более новых, тех, которые отец не успел прочитать.

Какая-нибудь пожелтевшая книга, которой десятки лет, не вызывает у меня такого сожаления: она отслужила свое, выполнила функцию. А вот когда человек покупает книги, думая, что у него впереди целая жизнь на