Происхождение немецкой барочной драмы - Вальтер Беньямин

то вовсе не эмоциональному настрою поэта или публики посвящено их описание, а скорее отрешенному от эмпирического субъекта и проникновенно привязанному к полноте какого-либо предмета ощущению. Моторной ориентации, по праву принадлежащей иерархии интенций и именуемой чувством лишь постольку, поскольку не находится на высшей ступеньке. Определяется предмет удивительной устойчивостью интенции, которая среди чувств, кроме этого, возможно, подобает лишь любви, и это без игры. Ведь в то время как в области аффекта в соотнесении интенции и предмета притяжение нередко перемежается с отчуждением, печаль способна на постоянное нарастание, последовательное углубление своей интенции. Задумчивость подобает прежде всего печальному. На пути к предмету – нет, при движении внутри самого предмета – эта интенция шествует так же медленно и торжественно, как процессии властителей. Страстная увлеченность помпезностью главных и государственных действий, будучи, с одной стороны, бегством из тесных пределов благочестивой домовитости, происходила, с другой стороны, от той склонности, в которой задумчивость улавливает свою тягу к торжественности. В ней она узнает свой собственный ритм. Здесь заключен один из корней родства печали и демонстративности, столь ярко раскрытого языковыми порождениями эпохи барокко; в неменьшей мере это относится и к отрешенному углублению в размышления, которому эти великие события всемирной хроники предстают как спектакль, посмотреть который, быть может, и стоит ради значения, которое наверняка в нем можно разгадать, однако его бесконечное повторение возводит отвращение к жизни меланхолического происхождения на безнадежное царство. Даже в наследии Ренессанса эта эпоха отыскивала сюжеты, предназначенные для углубления созерцательного оцепенения. От стоической ἀπάθεια[300] до печали всего только шаг, возможный, однако, уже лишь в сфере христианства. Псевдоантичной, как и всё античное в барокко, оказывается и его стоика. Для нее восприятие рационального пессимизма гораздо менее весомо, нежели опустошение, к которому ведет человека стоическая практика. Умерщвление аффектов, сглаживающее жизненные волны, из которых они восстают в теле, может провести по дистанции от окружающего мира до отчуждения от собственного тела. При постижении симптома деперсонализации как тяжелой степени меланхолии понятие этого патологического состояния, в котором любая самая незначительная вещь, поскольку естественное и созидательное отношение к ней оказывается невозможным, предстает скрытым знаком таинственной мудрости, попадало в чрезвычайно плодотворный контекст. Ему вполне соответствует то, что в окружении «Меланхолии» Альбрехта Дюрера орудия деятельной жизни лежат без пользы на земле, как предмет раздумий. Этот графический лист во многом предвосхищает барокко. Знание погруженного в размышления и исследовательские поиски ученого переплетены на нем так же тесно, как и в барочном человеке. Возрождение движется в своих поисках через мировое пространство, барокко – через библиотеки. Его раздумья отливаются в форму книги. «Ни одна достаточно объемистая книга не знает мир, как себя саму; однако ее наиболее благородная часть – человек, на которого Бог вместо прекрасной гравюры на форзаце наложил печать своего несравненного подобия, к тому же сделав его выдержкой, ядром и драгоценным камнем прочих частей такой огромной всемирной книги»[301]. «Книга природы» и «Книга времен» – вот предметы барочного размышления. Там его дом и стол. Однако за этим кроется и бюргерская скованность получившего императорские лавры поэта, давно уже утратившего достоинство Петрарки и высокомерно-снисходительно взирающего на вдохновение своих «часов досуга». Не в последнюю очередь книга слыла вечным монументом на испещренной письменами арене природы. Издатель сочинений Айрера говорит об этом значении книги в предисловии к сочинениям поэта, примечательным своим вниманием к меланхолии как настроению времени автора, предисловии, в котором рекомендует арканум против приступов тоски. «Принимая во внимание то обстоятельство, что пирамиды, столпы и монументы разнообразнейшего материала со временем испытывают порчу или же бывают разрушены силой, а то и просто распадаются… что целые города уходят под воду, а писания и книги, напротив, от подобной гибели избавлены, ибо то, что в одной стране или одном месте теряется или погибает, без труда может быть обнаружено во многих других, бесчисленных местах, стало быть, нет ничего более прочного и бессмертного, нежели книги»[302]. Той же смесью умиления и созерцательности объясняется, что «барочный национализм» «в сочетании с политическими действиями… проявился столь мало, в то время как барочной враждебности по отношению к конвенциональности предстояло сгуститься до революционной воли „Бури и натиска“ и романтических войн против обывательского мира государства и публичной жизни»[303]. Тщетная деловитость интригана представляла собой бесславное противопоставление страстной созерцательности, за которой как за одной-единственной признавался дар отрешения иерархов сатанической запутанности истории, в которой барокко видело лишь политику. И всё же: погружение в себя также слишком легко приводит в бездонную пропасть. Этому учит теория предрасположенности к меланхолии.

В этом величественном богатстве, доставшемся барокко в наследство от Ренессанса, богатстве, которое шлифовалось почти два тысячелетия, мы обладаем более непосредственным комментарием к барочной драме, нежели тот, что может быть обнаружен в поэтиках. Гармоничным образом располагаются вокруг него философские размышления и политические убеждения, лежащие в основе представления истории в виде драмы. Монарх являет собой образец меланхоличности. Ничто не преподает с такой остротой бренность всякого тварного создания, как то, что даже он подлежит ее власти. Среди наиболее пронзительных страниц «Мыслей» Паскаля – то место, где он в подобных рассуждениях выражает это ощущение своего времени. «L'âme ne trouve rien en elle qui la contente. Elle n'y voit rien qui ne l'afflige quand elle у pense. C'est ce qui la contraint de se répandre au dehors, et de chercher dans l'application aux choses extérieures, a perdre le souvenir de son état véritable. Sa joie consiste dans cet oubli; et il suffit, pour la rendre misérable, de l'obliger de se voir et d'être avec soi»[304][305]. «La dignité royale n'est-elle pas assez grande d'elle-même pour rendre celui qui la possède heureux par la seule vue de ce qu'il est? Faudra-t-il encore le divertir de cette pensée comme les gens du commun? Je vois bien que c'est rendre un homme heureux que de le détourner de la vue de ses misères domestiques, pour remplir toute sa pensée du soin de bien danser. Mais en sera-t-il de même d'un Roi? Et sera-t-il plus eureux en s'attachant à ces vains amusements qu'à la vue de sa grandeur? Quel objet plus satisfaisant pourrait-on donner à son esprit? Ne serait-ce pas faire tort à sa joie d'occuper son âme à penser à ajuster ses pas à la cadence d'un air, ou à placer adroitement une balle, au lieu de le laisser jouir en repos de la contemplation