Происхождение немецкой барочной драмы - Вальтер Беньямин

черная желчь – bilis naturalis, или arta, в противоположность bills naturalis, или candida, – подобно тому как полагали, что влажный и теплый, сангвинический, темперамент порождался кровью, влажный и холодный, флегматический, – водой, а сухой и теплый, холерический, – желтой желчью. Кроме того, решающее значение эта теория придавала участию селезенки в выработке пагубной черной желчи. Скапливающаяся в ней «густая и ссохшаяся» кровь отбивает у человека охоту смеяться и вызывает ипохондрию. Физиологическое объяснение меланхолии – «Иль только фантазмы усталый дух омрачают, который, раз уж он заключен в теле, и боль свою любит»[318], говорится у Грифиуса, – должно было производить сильнейшее впечатление на барокко, которое постоянно преследовало выразительное видение убожества человечества в его тварном состоянии. Если меланхолия поднимается из глубин тварного мира, к которому умозрение эпохи само воспринимало себя привязанным узами церкви, то ее всемогущество тем самым оказывается объясненным. Она и в самом деле оказывается собственно тварной, если исходить из созерцательных интенций, к тому же с давних времен было замечено, что ее сила в отношении собаки должна была быть не меньшей, чем в отношении погруженного в раздумья гения. «Сеньор! Печали созданы не для животных, а для людей, но только если люди чересчур печалятся, то превращаются в животных», – с этими словами Санчо Панса обращается к Дон Кихоту[319]. В теологическом ракурсе та же мысль – вряд ли как результат собственной дедукции – обнаруживается у Парацельса. «Веселие и печаль также ведут свое начало от Адама и Евы. Веселие от Евы, а печаль от Адама… Такого радостного человека, каким была Ева, больше уже не родится; равно как и такого печального человека, каким был Адам, не будет больше на свете. А затем две материи, адамическая и евина, смешались, так что печаль оказалась разбавленной веселием, а веселие, в свою очередь, – печалью… Гнев, тирания и ярость, равно как и кротость, добродетельность и скромность также происходят от них двоих: одно от Евы, другое от Адама, и смешением распределены между всеми их потомками»[320]. Адам, как перворожденное чистое существо, наделен тварной печалью, Ева, созданная, чтобы его веселить, обладает веселостью. Привычное соединение меланхолии и ярости не соблюдается; Еву пришлось охарактеризовать как зачинщицу грехопадения. Правда, изначальной эта безрадостная интерпретация меланхолии не является. В Античности на нее существовал другой, диалектический, взгляд. Каноническое место у Аристотеля соединяет под понятием меланхолии гениальность и безумие. Более двух тысячелетий симптоматика меланхолии, разработанная в тридцатой главе «Проблем», сохраняла свою силу. Геркулес Египетский был прототипом гения, окрыленного на величайшие свершения накануне помрачения и впадения в беспамятство. «Противоположность наиболее напряженной духовной деятельности и ее глубочайшего распада»[321] будут в подобном соседстве привлекать к себе внимание с равным по силе ужасом. К этому добавляется и то обстоятельство, что меланхолическая гениальность особенно проявляет себя в области провидения. Античным по своему происхождению – заимствованным из аристотелевского сочинения «De divinatione somnium» – является представление, что меланхолия способствует провидческим способностям. И этот невытесненный реликт античных теорий проявляется в средневековом предании об обусловленной меланхолией способности видеть вещие сны. В XVII веке также встречаются подобные характеристики, правда, то и дело окрашиваемые в мрачные тона: «Всеобщая печаль – предвестница всякого будущего несчастья». То же самое с особым акцентом в прекрасном стихотворении Чернинга «Меланхолия говорит сама»:

Я мать тяжелой крови, тяжелый гнет земли,

Хочу сказать, кто я такая и что придет со мной.

Я черной желчью названа в книгах латинских,

Теперь в немецких тоже, но суть моя одна.

В безумье я могу слагать стихи не хуже,

Чем тот, кто мудрым Фебом окрылен,

Отцом искусств. Боюсь я только одного —

Что в мире подозренье возникнуть может,

Будто в адские дела хочу проникнуть я,

А то могла б пророчить, чего еще и нет.

При всем при том я остаюсь поэтом,

Пою о всех делах своих, о том, кто я такая.

А славу эту мне дала моя благородная кровь

И дух небесный, на меня нисходящий.

Когда сердца, как божество, воспламеняю,

Они выходят из себя и ищут других

Путей, не мирских. Кто видел почерк Сивиллы,

Так это мной написано[322].

Долгожительство этой безусловно достойной схемы углубленного антропологического анализа удивительно. Еще Кант раскрашивал портрет меланхолика цветами, которыми пользовались и прежние теоретики. В «Размышлениях о чувстве прекрасного и возвышенного» ему приписываются «жажда мести… видения, просветления, искушения… вещие сны, предчувствия и чудесные знамения»[323].

Подобно тому как в салернской школе античная гуморальная патология возродилась благодаря посредничеству арабской учености, арабский мир был хранителем еще одной эллинистической науки, которой подпитывалось учение о меланхолике, – астрологии. Основным источником средневековой звездной премудрости, как было доказано, являлась астрономия Абу Масара, которая, в свою очередь, происходила от позднеантичной. Теория меланхолии состоит в прямой связи с учением о влиянии светил. А среди них лишь наиболее пагубное, влияние Сатурна, могло быть приписано меланхолическому складу души. При том, что в теории меланхолического темперамента астрологическая и медицинская система остаются разделенными, Парацельс намеревался полностью изгнать меланхолию из медицины и поместить ее в астрологию, при всем том, что гармонизирующие умозрения, опирающиеся на обе эти области, явно случайны в приложении к эмпирическому характеру, тем более поразительна и, более того, труднообъяснима масса антропологических прозрений, которые из них вытекают. Обнаруживаются периферийные детали, вроде склонности меланхолика к дальним путешествиям: отсюда море на горизонте «Меланхолии» Дюрера; но сюда же относится и фанатическое пристрастие драм Лоэнштейна к экзотике, тяга эпохи к описаниям путешествий. Астрономическая дедукция в данном случае мало что дает. Иначе обстоит дело, если толковать удаленность Земли от Солнца и ее долгий период обращения не в дурном смысле, как это делали врачи из Салерно, а в благоприятном, указывая на божественный разум, поместивший опасное светило на отдаленном расстоянии; с другой же стороны, обращенность омраченного в себя понимается как влияние Сатурна, который, «как самая дальняя и наименее связанная с повседневной жизнью планета, будучи причиной всякого глубокого созерцания, обращает душу от внешних обстоятельств к погружению в себя, побуждает ее восходить выше и выше, одаривая в конце концов высшим знанием и даром предвидения»[324]. В реинтерпретациях подобного рода, придающих изменению этих учений захватывающий характер, проявляется диалектическая черта представлений о Сатурне, которая самым удивительным образом подходит под диалектику греческого понятия меланхолии. В раскрытии этой чрезвычайно живой функции образа Сатурна и заключается та завершенность, которую придали