Can’t Stop Won’t Stop: история хип-хоп-поколения - Джефф Чанг

Легз, Фрости и Кенни проводили целый день в кинотеатре на Таймс-сквер. Десять фильмов за три доллара – безумное дерьмо! Мы просто смотрели фильмы студии Shaw Brothers и офигевали. И мы начали вставлять в танцы движения из кунг-фу. Так мы стали вырабатывать свой собственный стиль». Когда ребята из Rock Steady отрабатывали движения в парке на углу Восемьдесят четвертой улицы и Амстердам-авеню, со стороны, наверное, это производило странное впечатление тайной монашеской школы би-боев. Они унаследовали танец и относились к этому наследию серьезно.

Доуз впервые увидел брейк в Северном Бронксе в начале 1970-х в многоквартирнике «Иденвальд», где участники группировок танцевали, закинув радиоприемники на плечи. Вместе с Кеном они отточили гангстерский апрок и сделали его основой своего стиля. «Танец был на самом деле очень длинным. Около пятнадцати минут. В нем много элементов. Он начинается с того, что ты стоишь прямо и неподвижно, показываешь разные жесты руками, а затем становишься в стойку, потом в прыжке снова в стойку, затем делаешь шаг назад, потом шаг вперед, потом что-то вроде заминки, а потом падаешь. Мы позаимствовали эту часть, концовку. Увидав ее, мы сказали: „То что надо!“. Рывок вперед и падение – самая мощная часть танца, что-то типа брейк-дауна. Мы с Кенни учились у старших ребят и частично освоили то, чем занимались они, но то, чего мы добились с этим танцем, было на совершенно ином уровне».

Фрости Фриз придумал новые фризы, например «Суицид», во время которого он делал сальто и приземлялся на спину. Крейзи Легз и Кен Свифт проворачивали то же самое с вращением, добавляя в танец новую телесную механику, физику и скорость. Вскоре члены Rock Steady пошли дальше и от вращений на спине и голове перешли к «ветряным мельницам» и вращениям на руках. Крейзи Легз говорит: «Все эти движения, которые мы делали, возникли случайно. У меня не было цели развить бэк-спин – я просто отрабатывал чейр-фриз, сделал лишнее вращение, а вращался я быстро, затем снова перекрутился, перешел в длительный бэк-спин и продолжил его делать».

Rock Steady Crew заявлялась на роллердромы, в парки и на дискотеки, чтобы поразить подростков своим стилем. Крю, которые пытались их победить в батлах, считали, что их невозможно остановить. Доуз вспоминает: «Мы с Фрости были в крю кем-то вроде клоунов: мы пародировали людей, дурачились и выдавали что-то вроде стиля пьяной обезьяны, валялись повсюду, врывались – БУМ! Мне говорили: „Йоу, выпускай Доуза, пусть он спародирует того чела!“ И я изображал. „Ладно, теперь засылай Бака и Кури“. Они были секретным оружием – бабах! Мы были словно „Пятеро ядовитых“»[103].

Би-бои из Rock Steady завоевывали целую аудиторию, и их репутация неуклонно росла. Они расширяли свой состав, чтобы принять детишек, заинтересованных в любом из древних искусств Бронкса. «С нами был Шай 147. С нами был Донди. У нас в Rock Steady были роллеры, танцоры в стиле вебо, прикольные девчонки и просто люди, которые поддерживали нас и тусовались с нами. «У нас была разносторонняя команда», – говорит Крейзи Легз. – В то время Rock Steady насчитывала по меньшей мере пять сотен участников».

Затем участники Rock Steady один за другим стали отделяться и организовывать собственные крю, которые оставшиеся в шутку называли «дополнительными командами». Однако некоторые из них, например New York City Breakers и Dynamic Rockers, позже станут самыми главными и яростными соперниками Rock Steady.

К тому времени Rock Steady уже выполнила свою задачу. Тогда они этого еще не знали, но их видение старой школы Бронкса неизгладимо повлияло на хип-хоп-поколение. Rock Steady возродили брейк, возвели старые движения в канон, а также изобрели новые и дерзкие элементы. Такие композиции, как Melting Pot группы Booker T & The MG’s, Let’s Dance to the Drummer’s Beat Хермана Келли совместно с группой Life и Expansions Листона Смита, пульсирующие быстрыми ритмами постбугалу и отличным настроением, запечатлели их оптимизм. Одна из тех песен красноречиво сообщала об этом: It’s Just Begun – всё только начиналось.

(8) Зулусы на часовой бомбе

Хип-хоп встречает рокеров в даунтауне

Поп-артисты превратили поп-культуру в искусство. А эти суровые ребята, напротив, сделали из искусства поп-культуру.

– Ким Левин

Дело было не в твоем маленьком квартале: всегда хотелось завоевать весь город своим искусством. Так почему бы искусству не быть размером с город?

– Чарли Эхерн

Для ребят с Верхнего Манхэттена, таких как Крейзи Легз и Доуз, их культура была просто культурой и не нуждалась в одобрении извне. Более того, она процветала за счет своей маргинальности. Этой культуре не нужно было ничего, кроме своих собственных законов и собственной власти. Однако в даунтауне жили другие люди, которые увидели в ней нечто большее. «Это была школьная, молодежная культура, – рассказывает Чарли Эхерн, режиссер из Ист-Виллиджа, перебравшийся в Бронкс, чтобы прочувствовать царившую там новую атмосферу. – А для меня это была радикальная авангардная культура».

Со стороны молодежные движения казались единой культурой, какими их за годы до образования «Нации зулусов» и представлял Африка Бамбаатаа, – самовыражением нового поколения отверженной молодежи, аутентичным, оригинальным и освобождающим мировоззрением. Первая волна из даунтауна – белые бумеры-аутсайдеры, богема, состоявшая из молодых белых недоучек, белые бунтари от искусства и черные постджазисты – была очарована хип-хопом. Они были ранними преемниками, теми, кто занял места как можно ближе к огню, позже они же стали центральными фигурами, представившими хип-хоп всему миру.

БУМЕРЫ-АУТСАЙДЕРЫ

Тихий и учтивый скульптор по имени Генри Чалфант вырос в удушающие пятидесятые в Сьюикли (штат Пенсильвания) – крошечном, утыканном белоснежными заборами городке к северу от ржавеющего Питтсбурга. Его отец управлял семейной фирмой, производившей стальные трубы. Его мать помогла основать благотворительное учреждение для детей-инвалидов. В округе Аллегейни фамилия Чалфант славилась аристократизмом и обширными связями. Прапрадед Чалфанта – Генри, первопроходец Аллегейни, – был столь почитаемым трактирщиком, что в его честь в 1914 году назвали небольшой город к востоку от Питтсбурга. Однако младший Генри на земле предков чувствовал себя чужаком.

«Когда меня отвозили в школу, мы спорили с водителем, чья семья – моя или его – была беднее. Мне определенно не нравилось то место, где я вырос: оно было очень привилегированным, слишком белым, весьма скрытным и довольно пустым. Так что, – смеется Чалфант, – я гонял на байке, лихачил. В этом смысле я был угрозой, по крайней мере по меркам моего городка».

Окончив школу, в 1958 году Чалфант умчал в калифорнийский закат, поступил в Стэнфорд, где изучал древнегреческий и искусство античности, и в итоге стал скульптором. Он присоединился к организованным студентами из Беркли антивоенным протестам и организованному движению в защиту свободы, прикончившему маккартизм.

В 1967 году вместе со своей женой Кэтлин Чалфант он покинул область залива Сан-Франциско и уехал в Европу изучать искусство, в частности скульптуру в Барселоне и Риме. Позже во время частых поездок в Нью-Йорк его зацепили яркие замысловатые граффити, нарисованные на стенах вагонов метро. Это были не каракули на руинах Помпеев из мусорных баков истории. Это было нечто живое, загадочное, заманчивое и опасное. В 1973 году Чалфанты окончательно переехали в Нью-Йорк, и здесь Генри начал фотографировать теги. «Граффити привлекли меня тем, что передавали, каково это – быть молодым бунтарем. Так мне довелось прожить этот период во второй раз, но уже не в своем юношестве, а через работы райтеров», – рассказывает он.

Каждые выходные с лета 1976 года по 1979-й Чалфант выходил на прогулку, чтобы задокументировать вагонное искусство. Райтеры стали замечать лысеющего белого мужчину с дорогой камерой, который часами стоял на платформах метро и темпераментно (и иногда бестолково) щелкал затвором, когда поезда с визгом останавливались. Граффитчики предположили, что он либо коп, либо один из них – нарк, крепко сидящий на аэрозольном искусстве. Однажды Генри сам не заметил, что засмотрелся на райтера по кличке ЭнАйСи, который тоже делал снимки. Они разговорились. Когда