Я рождён от дьявола - Жан-Кристоф Гранже

интеллектуальным развитием: врач, стоматолог, ортодонт, парикмахер, уроки по тому, уроки по этому и так далее; терпеть, по мере того как он взрослеет, череду тревог: от разбитой головы об угол стола до пальца, застрявшего в двери; от бессонных ночей в ожидании возвращения сына-подростка с вечеринки до недель без новостей, потому что он уехал в поход с друзьями. Справляться со школьными мероприятиями, футбольными матчами, турнирами по дзюдо, фортепианными концертами, забирать маленького проказника с его первых вечеринок, первых концертов, его первых фестивалей. Обнаружив его ужасные оценки в табелях, вытерпев резкие замечания учителей, ломая голову над тем, как найти ему путь, работу, будущее, не спячкая от мысли, что он тратит свою жизнь впустую… В итоге вы начинаете видеть внешний мир как чудовищного Молоха, который быстро расправится с этим ребенком, которого вы так любите…

Альберт Камю: «Смысл жизни может быть отличным поводом для смерти». Я почти не преувеличиваю, когда говорю, что воспитание ребенка — это как умирать понемногу каждый день во имя жизни, которую ты ему отдал. Это как грызть кровь и душу из-за маленького ребенка, который постоянно колеблется, как метроном, тик-так, тик-так, между беззаботной свободой и неблагодарностью.

В случае с моей матерью это испытание имело нечто большее — своего рода бонус. На протяжении многих лет Мишель наблюдала за мной особым образом, всегда опасаясь, что моя личность может отражать черты моего отца. Она зачала ребенка от дьявола. Какой атавизм проявится? Какая наследственность сформирует мое развитие?

1976 год. Июнь. Мы с мамой готовимся к отпуску. Мишель взяла ещё один кредит, чтобы мы могли поехать в Club Med в Свети-Марко, Югославия. Всё идёт хорошо. Единственная туча на горизонте: мой табель успеваемости, который вполне может омрачить это радостное волнение.

Каждое утро (у меня больше нет занятий, и Мишель уходит в офис раньше почтальона) я засовываю руку в щель нашего почтового ящика, чтобы достать почту и украсть свой табель успеваемости.

Прекрасным солнечным утром я получил ожидаемое официальное письмо. Чтобы оценить масштабы катастрофы, я его открыл.

Это не мой табель успеваемости.

Это сообщение о смерти моего отца.

Ещё один шок, но на этот раз другой. Я ошеломлён и почти обрадован. Так что тот, кого для меня никогда не существовало, действительно перестал существовать вовсе. Мы оплакиваем только те моменты, которые разделили с теми, кого нет. Но я ничего не разделял со своим отцом. Он совершенно незнакомый человек. Безымянный, безликий пришелец. Эта новость лишь всколыхнула таинственную кучу — два года брака моей матери, угрозы, развод… Но в то время я знал лишь около одного процента правды. Так что…

Я аккуратно закрываю письмо и вставляю его обратно в коробку.

Несколько дней спустя Мишель коротко сказала мне:

– Кстати, твой отец умер.

О чём? Мишель впервые упомянула мне моего отца, и она сказала, что он умер. На этом мы собираем вещи. Дело закрыто. Кстати, мне удалось украсть табель успеваемости — всегда нужно придерживаться первоначального плана.

Жизнь прекрасна.

Свети Марко, мы идём!

42

Вы, наверное, задаетесь вопросом, как умер Жан-Клод — в сорок один год. Я никогда не задавала себе этот вопрос, но однажды, совершенно случайно, моя мать соизволила рассказать мне о его трагической кончине. Гораздо позже я узнала подробности…

Смерть моего отца обычным образом была невозможна. И его смерть, так сказать, оправдала наши самые высокие ожидания.

- Я боюсь.

Вот до чего дошла его жизнь. Ночью, изможденный и испуганный, он ложится в постель к матери. Он лишь тень прежнего себя. Наркотики и алкоголь полностью разрушили его. Теперь он проводит дни, распивая дешевое, сернистое вино. Ошеломленный, он едва может стоять. Когда он пытается выйти на улицу, его находят без сознания на тротуаре или спящим в кафе. Он часто падает с лестницы, ломая кости. Винные пятна и гипс заклеивают раны — вот такая картина. Отец практически отдалился от него: он бродяга, развалина, кусок мусора.

Вокруг него образовалась пустота. Он совсем потерял свою привлекательность, и друзья, которые раньше общались с ним из-за его обаяния, а также из-за денег, отвернулись от него. Более десяти лет он живет в семейной квартире на улице Файдерб с матерью. Сначала с ними жила его младшая сестра Сильви, но Жан-Клод так сильно издевался над ней, что она ушла, как только нашла себе достойного мужа. Когда я брала у нее интервью в Шарль-Тауне, она рассказывала о тех годах ужаса.

Часто, когда она делает домашнее задание, в комнату врывается её брат с револьвером в руке. Иногда, по ночам, он пробирается в её комнату и пытается её задушить. Однажды он пытается выбросить её в окно — стекло разбивается, и в комнату вбегает горничная. В полдень Сильви возвращается из школы на обед и запирается в своей комнате с едой. Если ей не повезёт и она слишком сильно шумит, Жан-Клод просыпается в ярости и пытается силой ворваться, чтобы избить её — или убить, кто знает. Я представляю его лицо, искаженное яростью, когда он бьёт по двери плечом. Джек Николсон в фильме «Сияние».

1975 год. Вино. Одиночество. Муки. Примерно в это же время его младший брат, Эдуард, переехал жить на улицу Файдерб, чтобы присматривать за ним. Не самая умная идея, учитывая, что он тоже был алкоголиком. Ноль плюс ноль всё равно равно нулю.

Сильви обосновалась в Соединенных Штатах. Она только что родила второго ребенка. Мишелин решила поехать к малышке. Этот жест трогает меня, потому что эта маленькая женщина с отрезанными пальцами, которая столько лет переживала этот поток несчастий и скандалов, все еще придерживается некоторых традиционных обязанностей, таких как эта поездка в чистейшем духе образцовой бабушки.

Жан-Клод и Эдуард предоставлены сами себе на улице Файдерб. Уборщица готовит им еду, ходит за покупками и присматривает за ними. Но она не находится там круглосуточно… Ситуация, как говорится, потенциально опасная. Вполне может произойти катастрофа.

Это произошло очень быстро. Однажды ночью Эдуард заснул с зажженной сигаретой. Простыни загорелись. Вскоре вся квартира была объята пламенем. Я представляю себе пламя, дым, клубы черного и оранжевого, которые уничтожили это место, где семья, несмотря ни на что, прожила почти сорок лет. Я представляю, как мебель превращается в факелы, кровати разлетаются в снопы искр, ковры, паркетные полы, дверные рамы тлеют в раскаленном свете… А двое пьяниц? Они даже не проснулись. Ни на что не годные, кроме как сгореть вместе с балками и стропилами.