Я рождён от дьявола - Жан-Кристоф Гранже

class="p1">Но прибывают пожарные и вытаскивают их из пепла. В машине скорой помощи они кашляют и плюются, но живы. Скандал! Эта семья, десятилетиями доставляющая неприятности всему миру, наконец-то преуспела, или почти преуспела, в уничтожении здания. Но пожар под контролем. Под проливным дождем дом номер 31 по улице Файдерб на этот раз уцелел. Все, что осталось, — это зияющие, почерневшие дверные проемы квартиры Гранже…

Больница. Отделение неотложной помощи. Два брата надышались дымом и должны были оставаться под наблюдением. Однако на следующее утро, едва проснувшись, Жан-Клод убежал. На нем все еще была обгоревшая пижама. На лице были следы сажи. Он был босиком.

На улице он ловит такси (не знаю, как он платит) и добирается домой. Ну, "домой"... Теперь это полностью обугленное помещение: разрушенные стены, пепел повсюду, а с потолка все еще капает вода из пожарных шлангов. Настоящая картина конца света, что вполне устраивает моего отца в его обгоревшей пижаме.

В разрушенной гостиной, среди остатков едва потушенного огня, Жан-Клод находит стоящий стул и садится на него. Медленно, призрачными жестами, он достает пачку сигарет и закуривает одну.

Какая картина! Князь тьмы в своем обугленном логове, окруженный клубами дыма и запахом сгоревших материалов. Словно Жан-Клод наконец-то нашел вселенную, достойную его: пещеру мифологического чудовища, куда не проникает ни малейший свет, где не может выжить ни один луч.

На следующий день Марсель, у которого сохранились ключи от квартиры, пришел оценить ущерб. Он обнаружил своего сына, все еще сидящего в кресле, с окурком, зажатым между губами, – мертвым.

Кровь, вытекающая из его носа, свернулась. Внутримозговое кровоизлияние. Я вижу его застывшее лицо, цвета гипса, его мрачное выражение, застывшее навечно. Я вижу эту бескровную маску, покинутую жизнью, но, наконец, отчужденную демоном. Освобожденную. Я вижу его сгорбленный силуэт в кресле, безжизненное тело, завернутое, отягощенное обгоревшей пижамой. Идите дальше, больше нечего смотреть…

Так скончался Жан-Клод Гранже 10 ноября 1975 года в одиночестве в своем убежище, покрытом прахом.

43

Мои школьные годы? Второй год в средней школе имени Жолио-Кюри в Нантере: исключена. Третий год в средней школе имени Жана-де-Ла-Фонтена в Париже: исключена. Последний год в средней школе Вовенарг: сдала аттестат зрелости, результаты были не такими уж плохими. На самом деле, тот факт, что я по своей безрассудности заставила мать оплатить частную школу — и, кстати, снова обратиться за помощью к деду по отцовской линии (который, справедливости ради, на этот раз ему помог) — подстегнул меня. Я проснулась. Я открыла себя. Я наконец-то соизволила приложить необходимые усилия, усилия, которые вовсе не были чрезмерными, поскольку почти каждый сдает аттестат зрелости.

За эти годы я кардинально изменился. Моя страсть к рок-музыке сменилась увлечением классическим фортепиано – к которому я, к сожалению, приступил слишком поздно. Это не помешало мне последовательно представлять себя Францем Листом, Игорем Стравинским, Сергеем Прокофьевым… Я писал симфонии и концерты на больших партитурах с крошечными нотными станами, от которых отказался после нескольких страниц.

Эта любовь к классической музыке изолирует меня. Вокруг меня мои друзья превратились в панков; они слушают The Clash или Патти Смит, танцуют пого и носят криперы. Я же, напротив, продолжаю писать свои незаконченные произведения — всегда по средам и выходным, в доме моей бабушки.

Несколько слов о моем социальном кочевничестве. В детстве я рос в семье среднего класса – в 12-м округе. В подростковом возрасте я переезжал в бедные районы – в трущобы Нантера. Еще позже я открыл для себя богатые кварталы. Почему? Потому что моя мать, уже не зная, куда меня деть, нашла предлог в виде игры на фортепиано (которой я усердно занимался), чтобы устроить меня в среднюю школу Жан-де-Ла-Фонтен, где были музыкальные классы, программы A4 и F11.

Но школа Ла Фонтен — это оплот молодых женщин 16-го округа. Школа не смешанная; там всего несколько мальчиков — музыкантов, таких как я. Обещания невероятные: тысячи прекрасных, богатых молодых женщин для горстки парней, которые каким-то образом туда попали. Это ловушка. С моей бродячей внешностью, едва оправившейся от хипповских лет, сальными волосами и угревой сыпью, я не могу конкурировать с настоящими поклонниками этих девушек: богатыми парнями, которые забирают их на «Порше» после школы.

Я не испытываю ни зависти, ни обиды. На самом деле, я никогда никому не завидовал. По простой причине: несмотря на подростковые переживания, я всегда был убежден — и это убеждение было подобно зернышку в плоде — что обладаю даром. Мы увидим, что это, но однажды мой талант сыграет решающую роль.

Честно говоря, мне удалось найти несколько очаровательных молодых женщин, с родителями-миллионерами и огромными квартирами, которые проявили ко мне интерес. И я хочу выразить здесь благодарность, как говорят рэперы, этим прекрасным дамам из 16-го округа, которые никогда не проявляли ко мне никакого предубеждения и с радостью присоединились ко мне в моей муниципальной квартире в Нантере.

В конце первого года обучения я снова сблизился со сверстниками. Я оставил позади чересчур строгий мир классической музыки и открыл для себя диско. Превращение, словно стробоскоп. Внезапно — привет, джинсы-баллоны, мокасины и пуховые куртки без рукавов. Я был бездельником, а стал ярким клоуном. Раньше я слушал Бартока и Варезе, а теперь танцевал под «Bad Girls» и «You Can Do It». Настоящий культурный шок.

Это был золотой век дворца. Каждую субботнюю ночь люди стекались на улицу Фобур-Монмартр, чтобы танцевать под неотразимые мелодии Найла Роджерса. Мне это нравилось лишь отчасти: слишком много людей. Я всегда был снобом. Я ненавижу все обычное, банальное, обыденное. Я презираю массы, само количество людей.

Поэтому я быстро оставил эти мейнстримные развлечения и обратился к андеграундным клубам, таким как Les Bains Douches. Эта новая эра стала для меня настоящим посвящением. Я рассказываю об этом в своем романе «Без солнца» (Sans Soleil). Те ночи, проведенные в этом клубе с белой плиткой, под звуки мрачной холодной волны, изменили мою жизнь. Внешний вид? Полная противоположность яркому, кричащему дискотечному безумию: тогда настоящие денди ночи, с волосами, зачесанными назад лаком, одетые в черные лохмотья и одежду в стиле шестидесятых. Речь шла не о вечеринках, а о том, чтобы выглядеть несчастным, а это совсем другое.

Конечно, я остаюсь тем, кто я есть: нищим жителем пригорода, пробивающимся к центру событий, но не имеющим на это средств. Я езжу на мопеде, работаю в социальном обеспечении во время отпуска, и чтобы попасть в святилище семьи Бейнс, я вынужден