Я рождён от дьявола - Жан-Кристоф Гранже

Я запинаюсь, описывая свою дилемму. Так или иначе, мне нужно переспать с девушкой. Иначе я останусь здесь. Растерянная Мишель не знает, что мне посоветовать — я уже не маленький мальчик, я мужчина. Двадцать лет она боролась за то, чтобы вырастить меня, дать мне образование, сделать меня счастливым, а теперь она столкнулась с попрошайкой, сексоголиком… И я даже не говорю о скандальности этой ситуации: поднимать эту табуированную тему со своей собственной матерью — это практически инцест.

И вот, хотите верьте, хотите нет, а Бог знает, это совсем не в стиле Мишель, в итоге она посоветовала мне обратиться к специалисту.

– Профессионал?

– Да, вы это знаете.

Я в оцепенении, я заикаюсь. Мой взгляд прикован к зрению. Мне кажется, что у меня выпадают зубы, как в тех снах, которые предвещают собственную смерть.

- Ты имеешь в виду…

- Да.

Она заканчивает свою фразу кивком, не как мать, которая знает жизнь — она, конечно, много знает, но не в этой области, — а скорее как союзница, которая с берега подталкивает вашу лодку к свободе.

Час спустя — пока я это пишу, я до сих пор не могу в это поверить — я паркуюсь возле улицы Сен-Дени. Я дрожу в одежде, обливаюсь потом от горячего масла, меня преследуют мысли, которые вырываются наружу со звуками, похожими на выстрелы. Я должен это сделать. Я должен вскрыть нарыв. В моем измученном сознании сперма превратилась в гной.

С этого момента мои воспоминания становятся расплывчатыми. Я вижу тени, очень длинные, очень высокие. Я вижу карнавальные фигуры, раскрашенные рты, сетчатые бедра, силуэты, сжатые маленькими кардиганами… Я не знаю, что делаю, иду ли я или плачу, двигаюсь ли вперед или назад. Улица несет меня, как неодушевленного пленника, под мышками. Я иду вдоль стен, дверных проемов, мимо женщин. Я не смею ни на что смотреть. Поднятый воротник моей парки служит мне шейным корсетом. Я в каталептическом состоянии, мои каменные руки в карманах.

Я кружусь, всё ещё в кататоническом состоянии. Моё сердце стало огромным. Я не могу дышать. Наконец, измученная всей этой нелепостью, я сажусь обратно в машину, едва в силах повернуть ключ зажигания и включить передачу. В моём теле не осталось ничего, ради чего стоило бы жить. Я уверена в этом, я достигла дна, абсолютно, полностью. Говорят, что в таких ситуациях нужно отыгрываться. Или можно остаться там и утонуть.

Я плыву по течению ночи. Она несёт меня к дому близнецов, недалеко от ворот Сен-Клу. Я больше не могу говорить. Я больше не могу дрожать. Я — кусок дерева, который дышит, но едва-едва. Возможно, мне просто следует отправиться в больницу…

Они готовят для меня бульонный кубик с вермишелью. Они заворачивают меня в одеяло. Они оставляют меня одну в комнате, на кровати, наедине с моим несчастьем.

Позже тем вечером мне кто-то позвонил. Мне? Это было тем более удивительно, поскольку никто, кроме близкого друга, не знал, что я здесь. Я с трудом дотянулся до трубки.

- Привет ?

– Это Вирджини.

- ВОЗ ?

– Виржини. Марк дал мне этот номер. Сегодня вечером у меня небольшой званый ужин, я тебя пригласила… Ты забыла?

Медленно, под скрежет металла, шестеренки моего мозга снова начинают работать. Виржини, да… Очаровательная ученица подготовительного класса, с которой я недавно познакомился. Ужин… Совершенно забыт.

– Простите. Я… я болен.

– О? Как жаль. Берегите себя. Мы повторим это в другой раз.

В тембре ее голоса, одновременно детском и игривом, чувствуется особая нежность. Что-то приглушенное, глубоко успокаивающее. Словно прохладная вода на ожоге.

В тот вечер, несмотря на мое жалкое состояние, я разглядел в этом звонке знак надежды: кто-то на этой земле может подумать обо мне, пригласить меня на ужин…

Небольшой проблеск надежды в конце туннеля…

На самом деле, гораздо больше, чем это.

Виржини — мать моих первых двух детей.

47

Я ненавижу счастье. На самом деле, я его презираю. Ничто в мире не раздражает меня больше, чем безмерно счастливые пары, демонстрирующие свои чувства. Даже этот вопрос, который, кажется, задают все чаще: «Вы счастливы?», сводит меня с ума. Как вообще можно ответить на такой сложный, такой глубокий вопрос?

В целом, я с опаской отношусь к людям, которые утверждают, что счастье легко обрести или что спокойствие заключается в самых простых вещах. Философы размышляли над этим вопросом на протяжении трех тысяч лет, и никто не нашел удовлетворительного ответа. Так вы об этом не слышали?

Конечно, я такой же, как и все остальные; я стремлюсь к благополучию. Но я также похож на немногословных интеллектуалов (мой случай усугубляется моими католическими взглядами): я не верю, что существование может быть простым или легким. Я даже думаю, что в каком-то смысле счастье, или что-то похожее на него, сродни капитуляции. Движущей силой нашего движения является стремление. Мы должны оставаться голодными. Мы должны оставаться бдительными.

Райнер Мария Рильке: «Нужно придерживаться того, что сложно».

По правде говоря, как и все художники, я сложный человек. Меня не устраивает один-единственный ответ. Я всегда стремлюсь к новой, превосходной – даже недостижимой – реальности.

Мои любимые стихи Бодлера:

"Погружение на дно бездны, в ад или рай, какая разница?"

«Вглубь неизведанного, чтобы найти что-то новое!»

Например, мне невозможно сидеть перед ослепительно ярким закатом, держа в руке аперитив и говоря: «Как это прекрасно!»

Нет, в моей голове это работает не так. Только в фильме Марка Расо «Кодахром» 2018 года я услышал, как один из персонажей произносит моё кредо.

Этот персонаж, которого играет Эд Харрис, воплощает единственное интересное, что могут предложить Соединенные Штаты: образ философствующего старого ковбоя, типажа Джима Харрисона. В фильме этот человек умирает, он сварлив, жесток и властен. Он просто переполнен обаянием.

Сидя на заднем сиденье своего винтажного кабриолета, в тени своей красивой белой панамской шляпы, он качается:

«Позвольте мне кое-что сказать». Счастье — это чушь. Это великий миф конца XX века. Вы думаете, Пикассо был счастлив? Вы думаете, Хендрикс был счастлив? Они были жалкими ублюдками. Ни одно стоящее произведение искусства никогда не создавалось из счастья. Могу вам это сказать.

В этом вопросе я виню нашу школьную систему, которая возвела ложь в ранг академической системы. Чему нас учат в старшей