Министр товарища Сталина 2 - Ал Коруд

Никто в мире ещё не знает, какую бомбу я сейчас выложил на стол. Но кому-то точно поплохеет!

Глава 12

5 ноября 1948 года. Москва. Непростые разговоры

Даже начался этот знаковый день нестандартно. Рано утром позвонил один хороший человек и коротко доложил:

— Он здесь.

Кто и зачем — я уже знал. Поэтому быстро собрался, уведомил Груню, что они завтракают без меня, и поехал в… «Арагви». Не на конспиративную же квартиру везти этого человека? К моему приезду стол уже накрыли. Только вместо вина — чай. Не пью я с утра. Такой вот человек. Вскоре в дверях показалась знакомая физиономия помощника моего секретаря Чернова, а следом появился мужчина. Он с удивлением озирался по сторонам, затем заметил меня и сразу приосанился — лицо разом заледенело. Наверное, никак не ожидал увидеть здесь самого министра. Привезли его в столицу тайно. И на это имелись свои резоны. Резко очерченное лицо со следами былой красоты, непослушные волосы, очень внимательный (можно сказать, профессиональный) взгляд. Даже невзгоды последних лет — лагерь — не сломили легендарного разведчика.

— Дмитрий Александрович, присаживайтесь. Угощайтесь. Понимаю, что вас таким великолепием не удивить, но всё же… От всего сердца.

Дмитрий Александрович Быстролётов — легенда советской разведки — осторожно присаживается в кресло, быстро оглядывает богато, но без вычурности уставленный стол, затем испытующе смотрит на меня. Даже не представляю, что он чувствует сейчас. Только в январе этого года его выдернули из страшного Сиблага. Доставили из лагеря в Москву, на Лубянку, где его принял сам Абакумов. И тот предложил Быстролётову снова занять своё место в ряду бойцов невидимого фронта.

— «Ваше „да“, — сказал генерал, — и уже сегодня вы ужинаете в „Метрополе“, а через неделю в Париже обедаете в „Ритце“».

Быстролётов ответил Абакумову, что согласен. Но лишь при условии, что с него снимут все незаслуженные обвинения.

— Хорошо, — согласился Абакумов, — мы вас амнистируем.

— Амнистируют осуждённых преступников, — тихо, но твёрдо сказал Быстролётов. — Я прошу полной и безоговорочной реабилитации.

Эту дерзость ему не простили. Быстролётова тут же бросили в «Суханово». Оттуда он снова пошёл по лагерным этапам — ещё на семь лет.

В маленьком таёжном лесопункте его организм не выдержал голода, холода и непосильного труда. Дмитрия Александровича разбил паралич. И так же, как когда-то его жену Иоланту, он приготовился умирать. И так же, как она, чудом выжил. Но на свободу после смерти Сталина он вышел хотя ещё не старым, но уже очень больным человеком. В Москву бывшего лагерника не пустили. Определили жить за 101-м километром от столицы. Этот запрет сняли лишь во время хрущёвской «оттепели». Разрешили прописаться в Москве, дали на двоих с женой 10-метровую комнатку в коммуналке. Но зато наконец-то разрешили работать. Гениальный разведчик устроился скромным переводчиком в институт медицинской информации, где никто не знал, кто этот тихий больной человек. Одновременно с переводами для скромного заработка на жизнь Быстролётов продолжал писать и своё наболевшее.

«У меня нет права распоряжаться собой, — писал он, — отныне всё подчинится одной задаче: описать всё, что я видел в сталинских лагерях. Время идёт — страшное время бесстыдной фабрикации мифов. Я пережил мифы о Муссолини и Гитлере, пережил сотворённый Сталиным миф о себе и теперь становлюсь свидетелем медленного, осторожного, но упорного восстановления его культа».

Быстролётов писал по-прежнему в стол, вернее, в свой старый чемодан. Но кое-что из очерков о зарубежной жизни ему уже удавалось печатать в журналах. Это были очерки об Африке, где Быстролётову тоже доводилось бывать в 30-х годах по своим поддельным паспортам. В 1963 году в журнале «Азия и Африка сегодня» вышла целая серия его очерков «История одного путешествия». В них, всё ещё не решаясь раскрыть своё имя, Быстролётов спрятался за подзаголовком: «Путевые заметки голландского художника».

Через пару лет очерк, опубликованный уже под его настоящей фамилией, попался на глаза какому-то гэбистскому генералу.

— Это что за Быстролётов? — спросил он. — Уж не тот ли самый? Неужели ещё жив?

Узнав, что автор очерка — «тот самый» — и выжил, генерал, знавший о довоенных подвигах Дмитрия Александровича, тут же пригласил его к себе. Затем он добился, чтобы «почётному чекисту» вернули его квартиру и даже часть конфискованной мебели. Быстролётову поручили написать сценарий фильма о разведчиках. В 1973 году снятая по его сценарию картина «Человек в штатском» вышла на экраны и имела большой успех.

«Без всякой надежды быть услышанным при жизни, — писал Быстролётов незадолго до своей смерти в 1975 году, — я твёрдо верю в наше будущее и работаю ради него и для него… 13 лет самоотверженной борьбы и труда в нашей разведке и почти 18 лет тяжелейших моральных и физических испытаний в заключении закалили меня настолько, что и на исходе жизни я не могу уклониться от выполнения общественной задачи и остаюсь патриотом до конца… Будь что будет — я пишу в собственный чемодан, но с глубокой верой в то, что придёт время и чьи-то руки найдут эти страницы и используют их по прямому назначению: для общего блага, для восстановления истины…»

Такова судьба безмерно талантливого человека в жестокое время. Но хоть что-то удастся мне исправить.

— Мне не очень понятна наша встреча вот в таком антураже.

Твёрдый голос несломленного человека. Вспоминаю некоторых политиков и генералов из будущего, которые даже не из-за страха смерти, а ради денег очень быстро шли на компромиссы с совестью и предавали собственные идеалы. Когда же мы начали терять таких поистине титанов духа? Наверное, тогда и надломилось общество, а следом — государство. Молча достаю из портфеля лист бумаги и подаю его Быстролётову.

— Это ваша полнейшая реабилитация. Также выплатят компенсацию за все годы. Вы теперь не бедный человек, Дмитрий Александрович. Что же до обстановки, — я обвёл руками вокруг, — то считайте это неким возмещением за ошибки. В прошлый раз беседа у нас не задалась, и мы оба, — я сделал ударение на последнем слове, — совершили ошибки.

Разведчик очень быстро прочитывает документ и меняется в лице. Все подписи и печать на месте. Это настоящий документ.

Он медленно роняет, тягуче растягивая буквы:

— Удивили.

— От себя лично приношу извинения. Недосмотрел историю ваших подвигов и