Гувернантка. Личная тайна его превосходительства - Полина Никитина

– Скажите прямо, ваше превосходительство, вы выгоните меня за то, что у меня отключились мозги и включился инстинкт самосохранения?

И снова шаг, а я – два мелких шага назад и уперлась-таки поясницей в подоконник. Дальше некуда бежать. Либо сигать в окно, но чтобы его открыть, надо ещё повозиться со створками.

– Да, я выругалась, – упрямо продолжила, каждым словом подписывая себе приговор. – И мне искренне жаль, что Даша запомнила эти слова. Дети – они как губка, всё впитывают. Но вы-то сами хороши, Дмитрий Александрович?

Он изумлённо вскинул бровь:

– А я что?

На секунду повисла тревожная пауза, и я скорее уловила, чем услышала шорох за дверьми в столовую. Хотелось запрокинуть голову и завыть от досады: похоже, нашу ссору услышал весь дом, и сейчас небольшой штат прислуги греет уши, приложившись ими к створке.

– Это я, что ли, начала обсуждать жертв Безродного при Даше? – прошипела я, хотя понимала, что слухи полетят быстрее ветра, учитывая, что мы ссоримся за закрытыми дверьми. – Зачем вы начали делиться такими ужасными подробностями в то время, как она ещё не отошла от случившегося! Прошло всего два дня!

– Дарья в порядке, – процедил сквозь зубы Строганов, но я почувствовала лёгкую неуверенность в его голосе.

– Дарья не в порядке, – парировала я, говоря то, чего сама боялась признать. – То, что она не захлёбывается слезами, значит лишь то, что пережитое сейчас сидит внутри неё как бомба замедленного действия. Любое неосторожное слово, громкий звук или шум за окном – рванёт так, что нам всем не поздоровится!

И только выговорившись, я осознала то, что его превосходительство оказался слишком близко – на расстоянии вытянутой руки. Сердце без того колотилось, как будто я пробежала кросс, ещё и щёки залило жаром, а в глазах Дмитрия Александровича появилось что-то шальное.

Я и сама была на грани, но всё-таки понимала, что на эмоциях мы можем сделать глупость, совершив которую мы оба пожалеем…

“Беги, Оля. Удирай, уноси ноги. Он – мужчина, ему всё с рук сойдёт, а ты…”

Я попыталась скользнуть мимо, но он молниеносно вскинул руку, загораживая проход. Чтобы случайно не соприкоснуться, я отпрянула назад и отклонилась так, что лопатками ощутила холод, идущий от оконного стекла.

А Строганов тихо, с несвойственной ему усмешкой, поинтересовался:

– У вас на всё есть ответ. Но раз вы такая смелая, Ольга Георгиевна, то покажите, как вы выкрутитесь из этой ситуации?

Глава 40

Ситуация патовая. Расстояние между нами было возмутительно ничтожным.

Точнее не так.

Его скорее не было, чем было!

Дмитрий Александрович склонился надо мной, не позволяя уйти, и я рвано вдохнула смесь ароматов дегтярного мыла, терпкого одеколона и дорогого табака.

Напряжение между нами искрило и сверкало. Он меня и пальцем не коснулся, но стоит мне податься вперёд хоть чуть-чуть, и я уткнусь носом в его грудь!

Тело замерло, боясь пошевелиться, а разум заголосил как потерпевший:

“Любое неосторожное движение, и он… не знаю и знать не хочу, что будет! Но лучше не провоцировать! Не дёргай, Оля, тигра за усы.”

Понятия не имею, на что он рассчитывал, но я решила действовать ва-банк. Подняла глаза и твёрдо отчеканила:

– Я поговорю с Дашей, ваше превосходительство.

Строганов дёрнулся, услышав имя дочки, и рука, загораживающая мне проход, дрогнула. А через секунду бессильно опустилась и повисла плетью у бедра.

Неужто пронесло?

Боясь спугнуть удачу, я продолжила, не разрывая зрительного контакта:

– Я объясню вашей дочери, что бранные слова неприемлемы в приличном обществе. И даю слово, чтоб больше вы их не услышите.

Стиснув челюсти почти до хруста, Дмитрий Александрович отпрянул, и его глаза приобрели некую осмысленность. Опустив голову, он устало потёр переносицу.

– Ольга Георгиевна, вы… – хрипло начал он и неловко закашлялся. – Не смею вас задерживать. Доброго вечера и ночи.

Дважды повторять не пришлось. Я пулей вылетела из столовой и на всех парах пронеслась мимо неловко переминающихся в коридоре Павла с экономкой. За закрытыми дверьми послышался грохот, и Марья Фёдоровна беспокойно зашептала “Господи помилуй!”

“Надеюсь, это была не супница, – мелькнуло в голове, пока я не сбавляла скорости. – Вряд ли горничная обрадуется, что ей придётся на ночь глядя оттирать брызги с пола и обоев.”

К себе я вернулась практически наощупь. Ноги-руки дрожали, хаос в голове отказывался складываться в осознанные мысли, а перед глазами всё ещё стояла хищная усмешка его превосходительства.

“Легко отделалась, – подумала я, заскочив в свою комнатку, и прислонилась спиной к двери. Кожа на спине была влажная от пота и плотная ткань неприятно липла к телу. – Если бы получилось то… что могло бы получиться… Он бы не только испортил мне жизнь, он бы и себя сожрал за это. Строганов ведь до отвращения приличный. Честь и благородство для него на первом месте, а тут на нервах и стрессе разум конкретно помутился.”

– Ольга Георгиевна, это вы? – из раздумий меня вытащил тихий Дашин голосок. Девочка, поняв, что провинилась, сидела у себя тише воды, ниже травы.

– Я, Даш, – отозвалась я и, кое-как пригладив топорщащиеся волосы, направилась к своей воспитаннице.

Сказка не складывалась. Поскольку полюбившегося ей “Волшебника Изумрудного города” выпустили в тридцатых годах двадцатого века, я рассказывала ей историю по памяти. И сегодня путалась на каждом шагу, запинаясь и переставляя героев местами.

Сперва Даша терпеливо слушала, а когда я в очередной раз перепутала Элли с её младшей сестрёнкой Энни, виновато прошептала:

– Ольга Георгиевна, папенька сильно на вас ругался?

Ну как сказать… Лучше бы наорал и выгнал, без неловких и двусмысленных ситуаций.

– Всё хорошо, Даш, – пришлось покривить душой. – Но ты запомни раз и навсегда: те слова, что ты услышала той ночью, они не просто плохие, а ужасные. Никогда больше о них не вспоминай и не повторяй, даже если услышишь их от папеньки.

Подумав, добавила, погладив её по макушке:

– Мне, правда, за них очень стыдно.

Даша по-взрослому вздохнула:

– Лишь бы папа больше не злился. Я буду спрашивать, что можно говорить, а что нельзя, – пообещала она, умильно глядя на меня. – Договорились?

И с хитрой улыбкой протянула мне согнутый мизинчик.

– Хорошо, – мы сцепились мизинцами, а после