’Патафизика: Бесполезный путеводитель - Эндрю Хьюгилл

Некоторые фундаменталисты – или, скорее, те, кто относит себя к таковым, поскольку непросто быть фундаменталистом-патафизиком – упрекают текст Светлейшего Роджера Шаттака за создание видимости – несмотря на меры предосторожности, к которым он прибегает, – того, что ’патафизика может представлять сходство, пусть и отдалённое, с «философией», «точкой зрения», «мировоззрением», или даже, что хуже, с философией, точкой зрения, или мировоззрением, как все прочие! Однако стоит напомнить (как это указывается в начале всякого перевода), что рассматриваемый текст был всего лишь введением к выдающемуся собранию патафизических работ, размещённому в № 13 “Evergreen Review”: таким образом, всё в этих пролегоменах, что может напоминать (хотя бы отдалённо!) упорядоченный трактат, было бы компенсировано и уравновешено этой подборкой избранных фрагментов. Было ли ошибкой издавать это отдельно, пусть и с предупреждением читателей? Существовала материальная необходимость: когда думаешь о сложностях с изданием этого труда на девяти языках, едва ли можно ожидать или даже представить, что сто шестьдесят страниц дополнения также будут переведены на все девять языков! Да и сам заголовок, гласящий девять раз: «На пороге», уже был красноречивым ограничением (Senninger 1964, 6).

Расширяя изначально сформулированные Жарри определения патафизики и развивая тему взаимоотношений между патафизикой и жизнью, Шаттак пошёл против некоторых устоявшихся доктрин внутри Коллежа; вследствие чего он пострадал и от порицания, и от определённой потери статуса в этих воображаемых стенах. Однако его статья открыла глаза большому миру на его собственную патафизику с помощью приёмов, о которых уже говорилось в главе 4. К примеру, его представления о ’патафизике как о форме защиты от мира или о невозмутимости патафизика при столкновении с современной бюрократией были и в самом деле именно такими темами, которые вдохновляли многих, если сравнивать это с их относительно замысловатыми текстами, введением к которым они служили. Выход тринадцатого номера “Evergreen Review” стал важнейшим поворотным пунктом в становлении патафизики в англоязычном мире, и задал своего рода тональность на будущее. Для некоторых такая популяризация означала привнесение понятий, разрушающих науку. Но с другой стороны, это дало именно то, что и должно было дать: порог, через который многие переступали, попадая в патафизическую вселенную, знакомясь с литературой, которая иначе осталась бы для них маргинальной.

РОДЖЕР ШАТТАК. «СВЕРХПОРОГОВАЯ ЗАПИСКА» (1960)

Мир готов к ’патафизике – почти так же готов, как к внешнему космосу. ’Патафизика, занимая некое внутреннее пространство, в котором мы одновременно являемся наиболее и наименее всего самими собой, всегда пребывала здесь. Она и останется здесь; в отличие от других пространств её никогда не покорят. Но эта Наука Наук только 60 с чем‑то лет как обзавелась именем и местом на Земле, и в последнее время её скрытое присутствие стало уж слишком заметным в некоторых важных сферах человеческой деятельности. Значит, пришло время поговорить о ’патафизике.

Давайте вспомним несколько самых значимых событий прошлого года. Одна британская газета организовала гонку от лондонской мраморной арки до известняковой арки в Париже, и вся Европа, разинув рты, в восторге наблюдала, как роллер в котелке, несколько плейбоев, бездельничающих ещё с двадцатых, три авиастроительные корпорации и наконец сами Королевские военно-воздушные силы подключились к делу. Западные технологии достигли наивысшего выражения свободного предпринимательства (дорогой ценой) в этой авиационной прыг-скок эстафете, организованной с куда большим вкусом, чем горячая война, и с эффективностью газетного листа. Пусть наши лидеры усвоят этот урок. Несколькими месяцами ранее один дипломат по оплошности сделал признание: оказывается, он сам и его коллеги из других стран, ежедневно рискуя своей репутацией и будущим своих государств, пытаются ввернуть в протоколы конференции словечки типа «единорог» или «гермафродит» – любое диковинное слово, о котором предварительно договариваются игроки. Побеждает тот, кто первым употребит условленное слово так, чтобы это не выглядело неестественно. Остаётся только восхищаться этими бедными госдеятелями, старающимися приукрасить свою унылую жизнь, посвящённую культурному обмену и разоружению. Но кот выпрыгнул из мешка: наконец‑то с дипломатии снята маска – это международная игра в слова.

В том же прошлом году один физик развил теорию о том, что каждая заряженная частица во вселенной уравновешивается не только частицей с противоположным зарядом в том же атоме, но также и противоположно заряженной частицей из совершенно другой «фантомной» вселенной, преследующей ту первую, словно призрак. Зазеркальный мир Алисы, оказывается, существует прямо здесь, вокруг нас, если бы мы только могли поменять все знаки нашего мышления или бытия.

Задумайтесь на мгновение над этими событиями. Высшие проявления конкурентного индустриального общества, международного управления и науки – это чистая ’патафизика. Под каким бы углом зрения вы их ни рассматривали, вы не сможете разглядеть в них что‑то более значимое, нежели симптомы коллективной истерии или апатии. В реальности (в силу описанного от этого слова мне придётся отказаться) они знаменуют финальную стадию неосознанно практикуемой ’патафизики, до её перехода на высшую, осознанную стадию. Вышеописанные события демонстрируют, на какие отчаянные меры идут люди, изголодавшиеся по новой науке; теперь голодать им не придётся.

Величественная, словно комета, прилетающая раз в тысячу лет, в прошлом году во Франции посреди всего этого жалкого квохтания в частном доступе появилась красочно изданная книга, она указует путь к высшим уровням мышления: «Opus Pataphysicum, завещание почившего Его Великолепия, доктора И.‑Л. Сандомира, Вице-Куратора и Основателя Коллежа ’патафизики, предваряющее его работы в ’патафизике».

Сейчас мне, пожалуй, следует сделать неуместное пояснение: я абсолютно серьёзен. Серьёзно.

Тогда что же такое ’патафизика? Это вовсе не какая‑то новая литературно-философская школа, зародившаяся в Париже и представленная ныне вниманию ненасытной американской публики. Я повторяю, ’патафизика существовала всегда, с тех самых пор, как человек впервые поскрёб затылок, чтобы успокоить зуд ворочающихся мыслей; с тех самых пор, как Сократ доказал Менону, что его мальчишка-раб всегда знал теорему Пифагора57; с того самого дня, как Панург победил того английского учёного в диспуте знаками; с тех пор, как Льюис Кэрролл установил равноценность капусты и королей. Но только к концу девятнадцатого века, когда наука, искусство и религия вплотную подошли к столкновению во тьме, ’патафизика сбросила свои маски и раскрыла свои намерения. Орудием, избранным ею, был Альфред Жарри, снискавший скандальную известность тем, что провозгласил себя создателем буйного школярского фарса «Убю король», поставленного в Париже в 1896 году. Жарри позаимствовал у Папаши Убю его «науку ’патафизики» и приписал её новому персонажу, доктору Фаустроллю. В книге, остававшейся неопубликованной при его жизни («Деяния и суждения доктора Фаустролля, патафизика», 1911), а также в серии романов, поэм и очерков Жарри детально разрабатывал и применял эту науку наук. И Жарри,