Ополченец - Андрей Михайлович Авраменков

Аня проводила его до остановки. Там у них случился первый поцелуй. Она не хотела его отпускать, ее ладони вспотели, она распереживалась.

– Да успокойся ты, что себя накручивать? Лето пережил, зиму уж точно переживу, – убеждал девушку Егор.

* * *

До того, как выйти на службу, Медный заглянул домой к Андрею. У них состоялся неприятный разговор. Оказалось, что Шишков ушел из ополчения.

– Почему? – подступил к нему Егор.

– Да как ты не поймешь?! – кричал Андрей. – Все превратилось в какой-то цирк. Это полная хрень, Егор. Разве ты не видишь?

– Что я не вижу?

– Что мы проиграли!

– В каком смысле проиграли? – возмутился Медный и встал со стула, задев стол и чуть не перевернув кружку с чаем. – Что ты несешь? Андрюха!

– Разуй глаза, сними шоры! Посмотри, где мы! В каком дерьме оказались.

– Мы защитили город! Отвоевали свой клочок земли.

– Мы выиграли бой. Но это перемирие… Мне оно не нравится. Егор, нас, попомни, предадут.

Медный встал, обулся и, не оборачиваясь, бросил:

– Бывай.

Дружеские чувства к человеку, которого знал с детства и с которым прошел тяжелые военные будни, враз усохли в душе Егора. Он слишком остро воспринял слова Андрея. Он не знал, что через какое-то время будет согласен с ними. Сейчас он хлопнул дверью в прямом и переносном смысле.

* * *

Егор продолжил службу. Ленинск оказался на границе Луганской Народной Республики, поэтому ситуация здесь была напряженной. Активные боевые действия стали редкостью, началась позиционная война: ни мира, ни войны. Обстрелы продолжались изредка, но стороны не спешили идти в наступление. Держалось так называемое перемирие. Оно было, конечно, только на бумаге, но количество погибших как среди ополченцев, так и мирного населения значительно снизилось. По сравнению с летом жить стало легче. Война постепенно перетекала в плоскость СМИ, хотя они и до этого были задействованы. Но теперь все чаще война велась на бумаге, вернее, на экранах телефонов и телевизоров. Медянову иногда становилось тошно от той чуши, которую писала украинская пресса. Да и россияне часто отличались не в лучшую сторону, журналисты иногда совершали промахи, выставляя себя и свой канал не в лучшем свете. Но вскоре это забывалось, каждая из сторон создавала и подстраивала реальность под себя, под свою аудиторию. Сейчас это необходимая часть театра боевых действий. Егору казалось, что в СМИ пишут про другой Донбасс – мифический. Россияне говорили больше правды, намного больше, но часто перегибали, а кое-где не говорили какие-то вещи, которые, возможно, надо было бы сказать. Они брали только часть правды. Их украинские коллеги писали несусветную чушь и ложь. Медный удивлялся, как людям не стыдно. Они же прекрасно понимают, что переворачивают все с ног на голову. Его больше всего бесила эта установка в украинской прессе: «Россия – агрессор».

«Вы че, гниды продажные! Это же вы нас расстреливали, мрази!» – кричал в душе и не только Егор. Он не понимал, как можно быть настолько лицемерными. То есть свой народ расстреливать можно, а когда кто-то за него заступается, тем или иным способом, то это агрессия.

Кстати, Медянов и сам однажды дал интервью. Из Луганска приехал журналист Сергей Литвинов, молодой парень, ровесник Егора. Они долго говорили, ездили по городу. Медянов показывал места боев, рассказывал какие-то истории, в том числе и о себе. Литвинов писал серию материалов о том, как сейчас живет Ленинск, как восстанавливается. Вернее, пытается восстановиться. Журналист провел в городе несколько дней и не раз виделся с Егором. Они прониклись даже некоей симпатией друг к другу, обменялись контактами.

Медный потом читал в газете статьи Литвинова, и никаких замечаний у него не возникло. Странное дело. «Не может же так быть, чтобы наши, республиканские журналисты, думал Егор, лучше и честнее всех остальных, или может? Он же правду написал, или надо рассматривать каждый материал отдельно? Наверняка Литвинов не всегда писал так, как есть, что-то замалчивал. Но парень-то он хороший, может, потому что свой?» Егор часто размышлял над этой темой – информационной войны. Он понимал, как она важна.

В общем, информационный фон был для него диким раздражителем. Еще постоянно писала Вероника. Почему, когда на человека тебе становится наплевать и ты окончательно перестаешь о нем думать и по нему страдать, то он снова и снова возвращается в твою жизнь? У Егора складывалось ощущение, что она это делала специально. От нее частенько приходили сообщения, а иногда и целые письма.

«Мой Саша совсем долбанулся. Слушай историю.

Я вчера на двадцать минут ушла раньше него из сарая, чтобы сварить молочный супчик на ужин. После ужина мы собирались ехать к его маме в баню. Думаю: «Пойду приготовлю сразу, чтобы быстрее было». Сказала ему, что пошла. Ты бы видел его – он чуть не лопнул от злости. Начал орать: «Да пошла ты нах отсюда, а то я тебе сейчас мозги вышибу, сука». Мне так обидно стало, аж кончики пальцев занемели. Он думал, что я работать не хочу, а решила свалить. Мы до сих пор не разговариваем.

Мне реально так обидно. Как будто я ленивая какая-то. Он как уезжает, я все делаю одна: и ведра ношу, и всех коров обслуживаю – воду наливаю и корм подаю, траву даже кошу, варю кашу свиньям. Господи, я в станице никогда так не работала.

Когда он в дом зашел, я ему, естественно, высказала это все, а он начал вопить: «Ты еще считаться со мной будешь!» Я говорю: «А что ты вообще на меня орешь, как будто на рабочего, ты мне зарплату не платишь!» Он мне: «Скажи спасибо, что я тебя на порог пустил, шавка ты безродная». Представляешь? Мне так обидно. Мы не общаемся. Как он может так ко мне относиться?

Я вот вспоминаю, как ты меня любил: на руках носил, цветы постоянно дарил, пусть и полевые, но мне было так приятно. А этот… и деваться некуда. Мне нужно гражданство. Напиши мне, пожалуйста. Ты мне отвечаешь через раз».

Егор прочел письмо и раздраженно убрал телефон в карман. Он не хотел ничего отвечать. Медянов пытался не злорадствовать, но не мог. После всех этих лет его несчастной любви к Нике, бесполезных встреч, жалких попыток создать семью его странно радовала и по-своему веселила мысль, что кто-то с ней теперь обращается как со швалью. Пусть помучается. И самое интересное, что она ведь даже не любит этого Сашу, но она сама себя убедила, что ей приходится быть с ним. Егор понимал, что