Жизнь и смерть графа Дракулы. Подлинная биография одного культурного героя - Михаил Павлович Одесский

только в саван. Босоногая, она пересекла комнату поступью императрицы и встала передо мною, стыдливо потупив взор. Но когда спустя мгновение она посмотрела на меня и встретилась с моим взглядом, она улыбалась…[310]

Если эзотерический смысл первого «вампирического» романа Стокера – просветление чернокнижника, который умер для смерти и ожил для вечной жизни, то во втором романе изначально просветленные персонажи – через инициацию, испытания, смерть – достигают преображения и манифестируют «рыцарственную», «императорскую» сущность посвященного.

Вампир в XX–XXI веках

Глава 9. Дракула снова в России

В 1900-х гг. роман Б. Стокера «Дракула» достиг России, причем – таинственная славянская симпатия к вампирической проблематике? – это были первые его переводы на иностранный язык[311]. До Октябрьского переворота 1917 г. роман переводили неоднократно, явно воспринимая как популярное авантюрное сочинение. В одном из переводов «Дракула» – по аналогии – был даже приписан Мэри Корелли, известной русским читателям в качестве автора мистико-приключенческих романов, а в 1912–1913 гг. «Дракула» вышел в серии приложений к еженедельнику «Синий журнал» – типичному образчику массовой журналистики.

М. Г. Корнфельд, издатель этого еженедельника, выпускавший также юмористический журнал «Сатирикон» и детский журнал «Галчонок», очевидно, тяготел к паралитературе. Потому, решив наряду с прочими средствами привлечения читателей прибегнуть к изданию библиотеки-приложения, он включил в серию не только авантюрные романы (К. Фаррер, А. Конан Дойл), но и, как гласила реклама, «литературу из области таинственных и неизвестных миров и необыкновенных событий». Своего рода жемчужиной серии, опять же согласно рекламе, надлежало стать «самой страшной книге мировой литературы» – «Граф Дракула (Вампир)» Стокера.

Соответственно, работавшая для «Синего журнала» переводчица Нина Сандрова (псевдоним Надежды Яковлевны Гольдберг) интерпретировала «Дракулу» в качестве феномена паралитературы. Она произвольно исключала или кратко пересказывала сцены, которые, по ее мнению, не содержали «действия», да к тому же были сложны с языковой точки зрения. Так, бессвязная речь Ренфилда в главе XVIII: «Вы должны гордиться вашим состоянием и высоким положением. Признание их Соединенными Штатами является прецедентом» – отнюдь не должна обнаруживать безумие пациента дома умалишенных: слово state, переведенное как «состояние», в данном случае значит «штат», и Ренфилд говорит о штате Техас, откуда родом его собеседник (Моррис), неожиданно демонстрируя удивительные познания в истории Северной Америки.

В результате такого рода вольностей особенно страдали эпизоды, где Стокер использовал просторечие. Стоит отметить, что эти эпизоды принципиальны для понимания романа. Например, чудаковатый старый моряк, рассуждения которого выпали по вине Сандровой из главы VI, поведал историю самоубийцы, в могиле которого позднее нашел первое убежище Дракула, высадившись на английский берег. Тем самым исчез и намек на «родство» самоубийц и вампиров, обусловленный религиозной и традиционно-мистической направленностью романа.

Однако формату развлекательной библиотеки «Дракула» Нины Сандровой, видимо, отвечал и в качестве паралитературного романа нашел в России подражателей. В том же «Синем журнале» за 1912 г. (№ 46) Сергей Соломин (Сергей Яковлевич Стечкин) напечатал рассказ «Вампир», где влияние «Дракулы» ощутимо и на сюжетном уровне (история новой «Синей Бороды», жены которого «подозрительно» умирают от малокровия), и в параллельности научных (причина смерти несчастных женщин – неизвестный вирус) и «таинственных» интерпретаций. Кстати, опубликованный несколько позже рассказ Соломина «Женщина или змея» (1912, № 48) напоминает другой роман Стокера – «Логово Белого ящера». Наконец, в 1912 г. Московской типографией В. М. Саблина выпущена книга «Вампиры» – «Фантастический роман барона Олшеври из семейной хроники графов Дракула-Карди». Роман выполняет функцию предыстории событий, развертывающихся в произведении Стокера (обстоятельства появления вампиресс, обитающих в Трансильванском замке). Сочетание «иностранного» имени и титула неизвестного сочинителя – «барон Олшеври» – правдоподобно расшифровывается с учетом принятых форм сокращения (б. Олшеври) как «больше ври», демонстрируя русское происхождение и явную установку не столько на оккультизм, сколько на развлечение.

Иным было прочтение «Дракулы» русскими символистами. А. А. Блок (знавший роман по переводу 1902 г.) в письме к Е. П. Иванову (3 сентября 1908 г.) сообщал другу: «Читал две ночи и боялся отчаянно. Потом понял еще и глубину этого, независимо от литературности и т. д.»[312].

Прервав цитирование письма, стоит напомнить запись в дневнике Блока (16 апреля 1913 г.) о его знакомой, которая «читала „Вампира – графа Дракулу“ и боялась, положила горничную спать с собой. Перед окном ее спальни – дерево, любимое в Петербурге, на нем ворона сидела в гнезде. Гнездо разрушили. Утром после чтения „Вампира“ ворона вращала глазами и пугала»[313].

Теперь снова письмо Иванову: «Написал в „Руно“ юбилейную статью о Толстом под влиянием этой повести. Это – вещь замечательная и неисчерпаемая, благодарю тебя за то, что ты заставил, наконец, меня прочесть ее»[314]. В статье «Солнце над Россией», о которой идет речь в письме, Блок использует юбилей Толстого для противопоставления писателя царящим в России силам зла. Причем речь идет не только о реакционной бюрократии, последователях К. П. Победоносцева – «не они смотрят за Толстым, их глазами глядит мертвое и зоркое око, подземный, могильный глаз упыря»[315]. В связи с этим современный славист указывает: «Опираясь на отраженную в романе Стокера традицию поверий, связанных с вампирами, Блок уподобляет Толстого солнцу – его присутствие помогает сдерживать силы тьмы. Но что произойдет после заката?»[316]

Правда, не сохранись цитированное выше письмо, вряд ли удалось бы доказать, что именно роман Стокера побудил Блока написать статью о Толстом: изображение «реакционеров» и «угнетателей» в виде вампиров – общее место политической риторики, по крайней мере с XVIII в., и Вольтера. Общим местом было и уподобление упырю Победоносцева, которого, по словам А. В. Амфитеатрова, «часто обзывают и рисуют в карикатурах „вампиром“ России»[317].

Блок, однако, не столько отдавал дань публицистическому штампу, сколько визионерствовал – подобно Стокеру, в романе которого политика предстает в отблесках «потусторонней» тайны. Этот «мистический реализм» в подходе к политико-социальной злободневности свойствен и другим символистам. В дневнике М. А. Волошина пересказаны сны поэта Эллиса (Лев Львович Кобылинский), – например, запись 25 ноября 1907 г.:

Я знаю, что там режут студентов, вот, знакомых студентов. Там у одного рыжая борода. Другой в очках. И я думаю: никогда не забуду! И вдруг – все такая же ночь и я стою и знаю, что забыл. 〈…〉 И я оборачиваюсь… и вдруг вижу: посмотри – вот так, на обрубленных коленях, мертвый, прямо ко мне. Хочу бежать, оттолкнуть. А вместо этого вдруг обнимаю и целую его. А он впивается сюда, в шею, и начинает сосать… кровь. И говорит: я еще приду. Я просыпаюсь. И вижу: окно в комнате отворено и вся она полна туманов. И 8 ночей подряд он еще приходил ко мне. В разных видах[318].

Переплетение мотивов «реакция», «вампиризм», «туман» встречается, например,