Жизнь и смерть графа Дракулы. Подлинная биография одного культурного героя - Михаил Павлович Одесский

Эти моменты демонстрировали ее подчиненность неким законам, хотя и не соответствовали тем, что управляют людьми[288].

Чем неутешительнее были выводы, тем больше Руперт тосковал о гостье. Он искал ее и, к дальнейшему расстройству, обнаружил – в крипте старой православной церкви, в забытьи, в гробу. Опять, подводя итоги, эксперт по вампирологии нашел лишь дополнительные аргументы в пользу печальной теории: гроб; проникновение – сквозь двери и запоры – в любое помещение замка; специфические, бесшумные («хотя грациозные») движения в лунном свете.

Однако добросовестный джентльмен одновременно коллекционировал аргументы против собственной теории. Этих аргументов было немного, и тем не менее:

1. «Ее дыхание было сладким – сладким, как дыхание теленка», и было невозможно «поверить даже на миг, что такое сладкое дыхание может исходить из уст мертвеца».

2. Она была способна взывать к Богу.

3. Волшебный помощник тетушка Маккелпи, несмотря на «духовное зрение», не чувствовала никакой духовной опасности, грозящей любимому племяннику.

Данные «вампирологии» в романе «Леди в саване» – аргументы pro et contra, которые взвешивал Руперт, – соответствовали схеме, реализованной Стокером еще в «Дракуле».

Видно, что если в «Дракуле» Стокер представил правила «игры в вампиров», то во втором вампирическом романе – с его очевидной установкой на «зазубривание», на классификацию правил первого – игра приобрела уже доминирующий характер. Одновременно автор стремился избегать самоповторов и во втором романе привел героя – после всех pro и contra – к результату, совершенно отличному от «Дракулы».

О воздушном флоте и балканском кризисе

Доблестный джентльмен полюбил вампирессу. С одной стороны, Руперт Сент-Леджер подбирал доводы, апеллировал к науке, разуму. С другой – он сделал выбор, подчинившись чувству:

…голос разума умолкает под давлением страсти. Она может быть Мертвецом или Не-Умершей – Вампиром, одной ногой стоящим в Аду и другой на земле. Но я люблю ее; и что бы ни случилось, здесь или там, она – моя. С моей возлюбленной мы пройдем наш путь вместе, каков бы ни был итог и куда бы путь ни вел[289].

В результате роман ужасов становится политической утопией с элементами «фантастического сценария будущего»[290] и научной фантастики.

В четырех книгах (6–9) англичанин вместе с вампирессой и ее родственниками (аристократией Страны Голубых гор) возглавляет национально-освободительную борьбу против турок, становится счастливым отцом, коронуется монархом благодарной страны, перед лицом австро-венгерской опасности («Австрия – у наших ворот») и при осторожном невмешательстве России (но с помощью Англии и в присутствии английского короля) инициирует Балку – конфедерацию Балканских стран. Последнее событие (которое завершает роман) датировано 1 июля 1909 г., то есть близким политическим будущим.

Военная мощь Страны Голубых гор и Балки базируется на могущественном воздушном флоте, о котором радеет Руперт, англичанин и балканский монарх. Это вполне в духе Г. Уэллса. Е. И. Замятин в статье об Уэллсе (1922) напористо акцентировал значение темы авиации для творчества английского фантаста и вообще современной литературы:

А Уэллс в романе «Спящий пробуждается» уже слышал высоко в небе жужжание аэропланов, пассажирских и боевых, уже видел бои аэропланных эскадрилий, рассеянные повсюду аэропланные пристани. Это было в 1899 году. А в 1908 году, когда еще никому не приходило в голову всерьез говорить о европейской войне, – он в безоблачном как будто небе уже разглядел небывалые, чудовищные грозовые тучи. В этом году он написал свою «Войну в воздухе». 〈…〉 Аэроплан – в этом слове, как в фокусе, для меня вся современность, и в этом же слове – весь Уэллс, современнейший из современных писателей[291].

Стокер придумал Страну Голубых гор, поместив ее на Адриатическом побережье Балканского полуострова – по пути «из Триеста в Дураццо». Никакой балканской войны в 1890-х гг. не происходило (кроме быстрой войны Греции и Турции 1897 г., которая, впрочем, велась в Фессалии – на другом конце Балканского региона), никакого поражения при Россоро балканские народы не терпели (возможно, «Россоро» – аллюзия на Косово, то есть роковую для славянства битву 1389 г.). Однако политические события, которые развертываются в фантастическом романе Стокера, имеют реальную историческую основу. Это борьба народов Балканского полуострова за освобождение от Османской империи: ее окончательная фаза пришлась на 1878–1913 гг., причем в игру постоянно вмешивались великие державы, в том числе Россия и Великобритания.

В 1878 г. – после катастрофической для Турции войны с Россией – был заключен Берлинский трактат (значимо упомянутый в романе), который на несколько десятилетий определил ситуацию на Балканах. По этому договору турецкий султан удерживал в Европе Албанию и Македонию. Независимость (по-разному оформленная) была закреплена за Грецией, Сербией, Черногорией, Румынией, Болгарией. Хорватия и Словения входили в Австро-Венгерскую империю, она же оккупировала территорию Боснии и Герцеговины, которая официально еще принадлежала Стамбулу. Берлинский трактат был во многом направлен против России, собственно разгромившей Турцию в войне 1877–1878 гг., а его дипломатическим инициатором выступила Великобритания, озабоченная равновесием сил в мировой политике и опасавшаяся роста российского влияния.

Исходя из прагматических соображений, Россия уступила давлению европейских держав и подписала Берлинский трактат, но общественное мнение было возмущено, а старейшина славянофильства И. С. Аксаков оказался – за публичную критику официальной дипломатии – во владимирской ссылке. В качестве непримиримых врагов России отныне воспринимались Австро-Венгрия, корыстно заинтересованная в вытеснении России с Балкан, и Англия, которая «бескорыстно» руководствовалась общими стратегическими соображениями, а потому вызывала большую неприязнь.

Например, для Ф. М. Достоевского Англия (и ее консервативный премьер-министр, еврей Дизраэли-Биконсфилд) – одна из структурообразующих тем «Дневника писателя»:

Другое дело Англия: это нечто посерьезнее, к тому же теперь страшно озабоченное в самых основных своих начинаниях. 〈…〉 Что ни толкуй ей, а ведь она ни за что и никогда не поверит тому, чтоб огромная, сильнейшая теперь нация в мире, вынувшая свой могучий меч и развернувшая знамя великой идеи и уже перешедшая через Дунай, может в самом деле пожелать разрешать те задачи, за которые взялась она, себе в явный ущерб и единственно в ее, Англии, пользу. Ибо всякое улучшение судеб славянских племен есть во всяком случае явный для Англии ущерб[292].

Симптоматично, что и финальный пассаж, венчающий последний выпуск «Дневника писателя» (1881 г., январь), посвящен отношениям с Англией. Приветствуя русские военные успехи в Средней Азии и мечтая о новых, Достоевский призывал не бояться негативной реакции давнего противника:

Англии бояться – никуда не ходить, – возражаю я переделанною на новый лад пословицей. Да и ничем новым она